Шрифт:
— Да?
Сирдомин бросил на бога быстрый взгляд: — Ты не знаешь…
— Так ли необходимо знание, Сегда Травос?
— Я больше не пользуюсь этим именем. Сегда мертв. Я Сирдомин.
— Воин — жрец паннионского Провидца. Вижу в тебе воина, но не жреца.
— Кажется, я и воином оказался неважным, — признался Сирдомин. — Я пришел спасти ее…
— И теперь, друг мой, тебе придется сразиться с ней.
— Что?
Итковиан указал пальцем.
Коленопреклоненный Сирдомин повернул голову. Буря нависла, проникая в курган жертвоприношений; он видел, как чернота поглощает сверкающие звезды, словно топит их. Под кружащими тучами стояла фигура. Нет, плясала, и каждый бешеный взмах руки выбрасывал новые порции полуночной силы кверху, в растущие тучи. Казалось, она находится в тысяче шагов, и все же она росла с каждым мгновением.
Он видел ее рот, зияющую дыру, из которой плескалась зловещая влага, заливая землю.
«Селинд. О боги, что с тобой стало?»
— Она желает меня, — сказал Итковиан. — Ты видишь ее нужду.
— Нужду?
— Да. В ответах. Чего может сильнее бояться бог и сильнее желать человек?
— Изгони ее!
— Не могу. Так что, воин, ты защитишь меня?
— Я не смогу бороться с ТАКИМ!
— Тогда, друг, мне конец.
Селинд приближалась и почему — то расплывалась в глазах Сирдомина; конечности распарывали воздух, тело мерцало, перетекая из одной позы в другую. Казалось, руки ее умножились, и в каждой руке он теперь видел оружие. Покрытое бурыми пятнами железо, узловатое дерево с клочьями волос, кинжалы из обсидиана, серпы из алой бронзы…
Глаза над черным мокрым ртом светились безумным пламенем.
— Искупитель, — шепнул Сирдомин.
— Да?
— Ответь и мне на один вопрос. Умоляю.
— Спрашивай.
И он обратился лицом к богу. — Ты этого стоишь?
— Достоин ли я жертвы, которую тебе придется принести? Нет, не думаю.
— Ты не станешь молить о спасении?
Итковиан улыбнулся: — А ты?
«Нет, ни за что». Он поднялся на ноги и обнаружил, что в руке зажата сабля. Тогда он поднял оружие и посмотрел на Селинд. «Могу ли я отвергнуть ее нужду? Могу ли я противостоять ей?!» — Если бы не твое смирение, Искупитель, я ушел бы прочь. Если бы не твоя… неуверенность. Не твои сомнения, твоя человечность…
Не дожидаясь от бога ответа, он шагнул ей навстречу.
Внезапно заполнившие «Надрай» шепотки наконец пробились сквозь окружившую Спиннока пьяную дымку. Заморгав, он с трудом поднял голову и обнаружил, что смотрит на своего Владыку.
Который сказал: — Время, друг мой.
— Вы отсылаете меня? Сейчас?
— Да. Я отсылаю тебя.
Спиннок Дюрав выпрямил спину. Лицо его онемело. Мир казался мерзким местом, и он давил со всех сторон. Спиннок глубоко вздохнул.
— Моя просьба угнетает тебя. Почему?
Он мог бы рассказать. Рассказать о необычайном блаженстве любви. Любви к женщине человеческого рода. Мог рассказать Аномандеру Рейку о своей неудаче, поведать Сыну Тьмы о своем жалком положении. Сделай он так, Аномандер Рейк, наверное, положил бы руку ему на плечо и сказал: «Тогда оставайся, друг. Ради любви ты должен остаться. Иди к ней немедля. Скорее, Спиннок Дюрав. Это последний дар, нам доступный. Последний. Неужели ты думаешь, что я встану на пути любви? Что я решу, будто моя нужда важнее твоей?
Думаешь, зачем я пришел к тебе? Зачем я делаю все это? Ради собственной любви — к тебе, к нашему народу.
Иди к ней, Спиннок Дюрав. Иди же».
И Спиннок Дюрав не стал ему рассказывать. Вместо этого он произнес: — Я сделаю все, о чем вы просите.
Аномандер Рейк ответил: — Не бойся неудачи, друг. Я не требую невозможного. Не плачь в такой миг. Ради меня, Спиннок Дюрав, найди в душе улыбку. Конец наступает. Прощай.
Резня казалась нескончаемой. Правая рука Скиньтика болела, мышцы стали тяжелыми и безжизненными, а они все пёрли — лица, искаженные отчаянием и жаждой, люди, принимающие смертельное касание железа словно благословение, необычайный дар. Он стоял между Кедевисс и Ненандой. Их уже оттеснили к внутренним дверям. Тела громоздились кучами, заполняли все пространство; кровь и прочие жидкости создали на полу глубокие лужи. Стены были забрызганы до потолка.
Он видел утренний свет за внешними дверями. День вступает в свои права, но внутри алтаря… ничего. Все уже погибли? Лежат на алтарном камне? Они оказались в ловушке. Где же ответы? Скол умер? Скол попал в руки Умирающего Бога?
Груды трупов мешали атакующим, но они пробирались и даже проползали между тел, попадая под взмахи оружия.
— Что-то не так, — хрипло сказала Кедевисс. — Скиньтик… иди… мы сумеем сдержать их и вдвоем. Иди — найди наших, если…
«Если. Возможно, мы зря теряем время». Он отошел, ударившись плечом о косяк двери. Извернулся и попал в коридор. Когда миром правит ужас, открываются все жестокие истины. Борьба за жизнь всегда обречена на провал. Не бывает чистой и полной победы. Триумф — удобная сказка, пустая, эфемерная и недолго живущая. Вот какие мысли одолевают разум, встречающийся лицом к лицу с ужасом.
Немногие понимают это. Столь немногие…
Он пробирался сквозь вонючую дымку, слыша, как успокаивается сердце, затихает дыхание. «Что… что происходит?» Слепота. Молчание. Конец всякому действию. Скиньтик старался двигаться, но понимал: желание пусто, когда слаба воля, когда нет сил. Воля — заблуждение.
Иероглифы стекали ему на лицо, шею, руки — черный дождь, горячий как кровь.
И все-таки он боролся, тело тащилось за душой, словно полумертвый предмет, помеха, пустяк, не стоящий внимания. Ему хотелось избавиться от него, хотя он понимал: плоть — единственное, что удерживает его в жизни. Он жаждал растворения, и жажда становилась нестерпимой.