— Звания-то другие, да дело старое — воевать.

— Это верно, дедушка, — кивнул головой военком и устало проворчал: — Так вы зачем пожаловали-то? Притомился я сегодня. Если есть что сказать — говорите, а нет — до свидания.

Военный встал и, прихрамывая, прошелся по кабинету, открыл окно на улицу, впустил в комнату свежий воздух и приблизился к старику.

— Ну?

— Не нукай, сынок, не запрягал…

— Вы это, дедуля, не забывайтесь… — начал, было, военный.

Но дед Саша встал, молча расстегнул пыльный ватник. Обнажил левую половину груди, где тускло поблескивали Георгиевские кресты. Военком оторопело уставился на них. Потом надел фуражку, приняв стойку «смирно», отдал ему честь.

— За германскую?

— За японскую.

— Так сколько же вам, дедуля, лет?

— Сколько ни есть, все мои, — застегивая ватник, ответил дед Саша.

— Ну а все же, дедуля? Лет под шестьдесят?

— Шестьдесят шестой пошел, — хмуро ответил дед.

— А с виду не скажешь. Вот закалка! — восхищенно воскликнул военком.

— А ты что хромаешь? Смотрю, и медали у тебя, сынок, имеются. Где успел?

— На Халкин-Голе, тоже с япошками.

— Халкин-Гол мы на рысях тогда проскочили, спешили к Порт-Артуру. Застряли под Ляо-Ляном, там и воевал, пока не контузило.

— Да мы с вами, дедуля, оказывается, одним врагом мечены? А что, если по этому случаю нам отметиться? Вроде бы дела на сегодня закончены. Пойдемте, тут у меня завхоз закуток для отдыха приготовил. Там есть что перекусить и по стаканчику пропустить, — предложил военком.

— Ну что ж, горло смочить я не возражаю. Да и поговорим по-мужски.

Дед Саша пошел следом за военкомом. Они миновали длинный коридор; почти в самом его конце военком открыл незаметную дверцу. Та вела в небольшую комнатку, где стояла кровать, тумбочка и столик у зарешеченного окошка.

— Вот, дедуля, мои апартаменты. Прошу, — показал военком на стул. — Садитесь.

Военком оперативно достал и открыл банку тушенки, разрезал на куски полбуханки черного хлеба, очистил пару луковиц и поставил тарелку с солеными огурцами. Потом откуда-то взялась бутылка настоящей водки.

— Казенная? — спросил дед Саша.

— А? — не понял сначала военком. — Да, казенная, казенная, в паек входит. Дело, сами понимаете, серьезное завертелось. Паек по нормам военного времени.

Выпив по стакану водки, военком вдруг огорошил деда:

— А я знаю, зачем вы пришли. — И на немой вопрос деда Саши сам и ответил: — Хотите добровольцем в армию пойти, так?

— Да, так, — выдержав паузу, ответил дед Саша. — И хочу, чтобы ты мне помог в этом, сынок.

— Не положено! Кстати, как вас звать-величать?

— Михайлов Александр Киреевич. А тебя как, сынок?

— Храмцов Иван Митрофанович.

Дед Саша про себя усмехнулся: «Хромает и Храмцов, как нарочно».

— Не положено, Александр Киреевич. Берем только до сорока пяти лет рядовой состав, командиров до пятидесяти пяти, да и то в порядке исключения. Добровольцы — та же армия, в ней действуют армейские законы. Поэтому помочь вам не смогу. Хотя вашу гражданскую позицию понимаю и от имени Красной армии благодарю.

Он, видимо, хотел сказать что-то еще, но дед Саша его перебил:

— С нынешней властью я не дружу и Красную армию не знаю, какая она, хорошая или плохая. Я просто хотел помочь разбить германца, могу быть полезным в обозном хозяйстве, с лошадьми или еще где. Силенка пока есть, дети выросли, могу России-матушке послужить напоследок. А там и умереть, как Господь определит. Но лучше бы на поле брани, как старому солдату. Может, и не пошел бы, да смотрю, ваша Красная армия отступает, немец под Смоленском. Чего еще ждать? Да и ваш усатый комиссар попросил нашей помощи. Вспомнил, что мы все братья и сестры. Вот как допекло! А то все — враги народа да вредители. Какие мы враги собственному народу? Мы — русские, за Россию, а не за красных, или белых, или еще каких. У вас ведь то троцкисты, то еще кто, язык сломаешь.

— Нет, тут вы, Александр Киреевич, неправы. Отступаем, да, но временно. Враг напал неожиданно, можно сказать, ударил в спину. Вот-вот Красная армия его остановит. Дайте отмобилизоваться, и все пойдет как надо. А советская власть, любит ее кто или нет, надолго, так что привыкайте к ней. Пора! — запальчиво ответил немного опьяневший военком.

— Может, и надолго, но не навсегда, — как бы про себя произнес дед Саша.

Но военком уже не слушал, что говорил старый солдат. Он разлил остатки водки по стаканам и, чокнувшись с дедом Сашей, выпил. Заел соленым огурцом и предался воспоминаниям своего боевого пути на Халкин-Голе.

— …Мы сперва не поняли, что к чему. Вдруг ни с того ни с сего самолет появился, как призрак, и прямо по нашей колонне танков бомбит. Минута, вторая — появляется из-за сопки враг и пулеметами по пехоте на марше. А потом раскусили: наводчики у них по всем сопкам вокруг рассажены и корректируют вылеты самолетов. И аэродромы наловчились между сопками делать. Выровняют землю, утрамбуют, а потом сетку металлическую сверху натянут. Вот и готов аэродром. Через день можно его перенести в другое место. В такой обстановке мы большие потери несли. Япошки же совсем обнаглели, стали летать прямо над штабными вагончиками. А наши летчики пока поднимутся с оборудованного аэродрома, подлетят, а самураев уже и след простыл. Не ладилось у нас, пока не приехал Жуков. Тот быстро все изменил. Колонны наши ночью стал отправлять, а днем огнем из пушек по соседним сопкам японских корректировщиков гонять. Потом и свою воинскую разведку вперед бросил. Вот тут-то мы япошкам сюрприз и преподнесли. Незаметно подошли да как массированным пушечным огнем ударили… Танки по сто — двести километров за день вперед уходили. Разбили узкоглазых к чертовой матери, всю их хваленую армию, за две недели. Генералы сразу поняли, что проиграли, мира запросили. Вот так, дедуля, мы не то что царская армия, которая в 1905 году япошкам проиграла. Мы за вас отомстили. Да так, что долго будут сидеть, хвосты поджав. Против нас в этой войне они не пойдут. Нет, не пойдут, — как бы подтверждая свою уверенность, дважды повторил военком.