Только проговорил он эти слова, как сильнейший вихрь пролетел мимо места, где они стояли, подняв и унеся с собой облако пыли и листьев. Как будто управляемый невидимой рукой, смерч, покинув землю, направился к месту, куда устремлялись взгляды всех переселенцев. Палатка испытала его влияние и пошатнулась, но вскоре пришла в равновесие и осталась неподвижной. Облако листьев, подымаясь все выше, закружилось на одно мгновение над утесом, спустилось с быстротой сокола, устремляющегося на добычу, и упало на прерию длинными, прямыми линиями, как стая ласточек, парящих на своих крыльях. Белая палатка была тоже поднята ветром, но вскоре упала за утес, оставив его вершину такой же обнаженной, какой она возвышалась прежде.

— Убийцы были и здесь! — горестно закричала Эстер. — Мои дети! Где мои дети?

Сам Измаил пошатнулся на одно мгновение под таким неожиданным ударом, но затем встряхнулся, как просыпающийся лев, и бросился вперед, разбрасывая на пути все препятствия, словно перышки. Он поднялся по крутой лестнице со стремительностью, показавшей, каким страшным может стать даже самый беспечный человек, когда он сильно возбужден.

Для того, чтобы подвигаться ровным шагом среди событий нашего рассказа, необходимо рассказать, что произошло с тех пор, как Эллен Уэд оставили сторожить лагерь.

В первое время единственным, что смущало эту честную молодую девушку с горячим сердцем, были постоянные требования детей: они то просили есть, то хотели пить. Стоило ей воспользоваться минутой спокойствия и проскользнуть в палатку, как громкие крики оставленных ею детей призвали ее к забытым на минуту обязанностям.

— Смотри, Нелли, смотри, — кричали дети, — там люди, и Фебе говорит, что это индейцы сиу.

Эллен взглянула в сторону, куда указывали протянутые руки, и к своему великому ужасу увидела людей, шедших большими шагами и, очевидно, направлявшихся прямо к утесу. Она насчитала четыре человека, но не могла хорошенько разглядеть их. Единственное, в чем она могла убедиться, было, что они не из числа тех, кого можно было пустить в крепость.

То было мгновение жестокого беспокойства для Эллен. Она окинула глазами кучу испуганных детей, окруживших ее, и постаралась припомнить рассказы о героинях, отличившихся на западной границе Соединенных Штатов. Тут один мужчина с помощью трех-четырех женщин в продолжение нескольких дней защищался против ста врагов; там одни женщины защитили своих детей и вещи; еще где-то женщина, попав в плен, перебила сонных врагов и завоевала свободу себе и своим детям. Ободренная такими примерами, с румянцем на щеках, с блестящими глазами, она стала обдумывать способы защиты и готовить их.

Эллен поставила двух старших девочек у рычагов, приготовленных для того, чтобы сбрасывать обломки скалы на нападающих. Что касается остальных детей, то от них нельзя было ожидать никакой пользы. Как опытный командир, она взяла на себя общий надзор, право приказаний и заботу о поддержании бодрости отряда. Покончив с приготовлениями, она стала ожидать их результатов, приняв, насколько возможно, спокойный, безмятежный вид, чтобы внушить своим товаркам уверенность, необходимую для обеспечения успеха.

Хотя Эллен обладала в значительной степени мужеством, проистекающим из нравственных качеств, она сильно уступала двум старшим дочерям Эстер в качестве, не менее драгоценном для военных действии — в презрении к опасности. Воспитанные среди трудностей бродячей жизни, на границе цивилизованного мира, они освоились со всеми опасностями пустынь и обещали стать со временем такими же неизменно смелыми, как и их мать, и отличаться той же странной смесью хороших и дурных качеств, которая, наверно, поставила бы супругу Измаила в число самых замечательных женщин ее времени, если бы ей пришлось действовать в более обширной сфере. Эстер уже пришлось раз защищать хижину своего мужа против нападения дикарей; в другой раз варвары оставили ее, сочтя мертвой, после сопротивления, которое заставило бы более цивилизованных врагов по крайней мере предложить ей почетные условия сдачи. Эти подвиги и другие в этом же роде она часто вспоминала в надлежаще восторженном тоне перед своими дочерьми; и в сердцах двух молодых амазонок в такие минуты к чувству естественного страха странным образом примешивалось желание совершить что-нибудь такое, что доказало бы, что дочери достойны матери. Казалось, что вскоре им удастся заслужить это странное и мало желательное отличие.

Четверо незнакомцев уже были приблизительно в тридцати саженях от утеса. Потому ли, что благоразумие этого требовало, или из страха перед грозным видом воительниц, удалившихся за свои баррикады, из-за которых высовывались дула двух старых мушкетов, незнакомцы остановились у маленького возвышения, покрытого густой травой, где им было удобно спрятаться от взоров осажденных. Оттуда они принялись рассматривать крепость, на что употребили несколько минут, показавшихся Эллен очень долгими. Наконец, из кучки вышел один человек, имевший скорее вид парламентера, чем неприятеля, явившегося с враждебными намерениями.

— Стреляй, Фебе! Нет, Гетти, стреляй ты! — сказали друг другу напуганные дочери скваттера. Эллен спасла незнакомца если не от настоящей опасности, то от напрасной тревоги.

— Опустите ваши мушкеты! Это доктор Баттиус.

Часовые повиновались, т. е. их пальцы перестали дотрагиваться до собачек их ружей, но дула были все еще угрожающе направлены на дерзкого, осмелившегося направиться к утесу.

Естествоиспытатель, подходивший с большой осторожностью, наблюдая малейшее проявление враждебности гарнизона, поднял белый платок на кончике своего ружья и приблизился, наконец, настолько, что можно было расслышать его. Приняв важный вид, как будто для того, чтобы произвести впечатление своим авторитетом, он заговорил таким громким голосом, что его можно было бы расслышать на гораздо большем расстоянии: