Измаил, стоял, скрестив руки, и спокойно наблюдал за действиями сыновей. Когда все было окончено, он обнажил голову, поклонился сыновьям и поблагодарил их за труды с достоинством, которое приличествовало бы и более воспитанному человеку. Во время всей церемонии, всегда внушающей торжественные мысли, он сохранял важный, серьезный вид. Глубокая печаль лежала на невыразительных чертах его лица, но он не выказал ни малейшего признака слабости, пока не отвернулся навсегда, как он полагал, от могилы своего первенца. Тогда голос природы заговорил с могучей силой в глубине его сердца, и мускулы сурового лица ослабели. Сыновья устремили на него глаза, как бы стараясь найти объяснение необыкновенного волнения, испытываемого ими самими. Но внутренняя борьба Измаила внезапно прекратилась; он подошел к жене и, взяв ее за руку, поднял на ноги так легко, как если бы она была ребенком.

— Эстер, — сказал он вполне твердым голосом, в котором внимательный наблюдатель мог бы, однако, подметить более нежные оттенки, чем обыкновенно; — мы сделали все, что могут сделать мужчина и женщина. Мы воспитали нашего ребенка, мы сделали из него такого человека, какие редко встречаются на границах Америки, и теперь мы дали ему могилу. Идем, Эстер.

Дойдя до вершины, откуда в последний раз можно было видеть место упокоения Азы, все невольно обернулись, как будто прощаясь с ним. Глаз уже не различал маленького холма земли, набросанного над его останками, но — ужасное зрелище! — его местонахождение можно было узнать по хищным птицам, летавшим вокруг. С противоположной стороны маленькая, синеватая гора на краю горизонта указывала на место, где Эстер оставила своих младших детей; оно обладало притягивающей силой, заставившей ее, хотя неохотно, покинуть могилу старшего сына. При виде этой горы природа заговорила в сердце матери, и, наконец, любовь к живым взяла верх над сожалением об умершем.

Описанные нами события, внезапно поразившие людей холодного, бесчувственного характера, грубых и необразованных, вызвали в них искру, которая помогла им сохранить почти потухший огонь семейной любви. Молодые люди были связаны с родителями только силой привычки, и Измаил предвидел, что слишком полному улью грозит опасность, что рои вскоре вылетят из него, и ему, Измаилу, придется заботиться о нуждах младших членов семьи, которые не могут быть полезны ему без помощи достигших уже взрослого возраста. Дух неповиновения, высказанный несчастным Азой, распространился между его молодыми братьями, и Измаил невольно с тяжелым чувством припоминал время, когда он сам в полном расцвете неразумной молодости покинул своего старого отца, свободный от всяких уз. Но теперь эта опасность прошла, по крайней мере, на некоторое время, и если власть отца не вернула себе всего прежнего значения, то ясно было, что она все же признается и может заставить уважать себя еще несколько времени.

Празда, в тупых умах сыновей Измаила, хотя и поддавшихся впечатлению только что совершившегося события, сохранились проблески ужасных подозрений насчет того, как был убит их старший брат. В воображении двух-трех из старших мелькали смутные, неясные представления об отце. Но образы эти были так мимолетны и появлялись в таких густых облаках, что не оставили сильного впечатления, и, в общем, как мы уже говорили, это событие не только не ослабило авторитета Измаила, но даже укрепило его.

Маленькая кучка переселенцев двигалась к месту, откуда вышла утром на поиски, закончившиеся таким роковым успехом. Продолжительный, бесполезный переход, сделанный ими по указаниям Абирама, находка трупа Азы и работа, необходимая для его погребения, — все это заняло столько времени, что солнце стояло уже низко над горизонтом, когда переселенцы отправились в путь по пустынной местности, отделявшей могилу Азы от утеса. По мере того, как они подходили ближе, утес подымался перед их глазами, словно башня, выходящая из лона волн. А когда они были на расстоянии одной мили от него, малейшие предметы на его вершине начали выясняться все более и более.

— Наше возвращение будет печально для наших дочерей, — сказал скваттер. Он нарочно произносил время от времени несколько слов, которые, как он думал, могли дать утешение его старой, убитой горем подруге. — Аза был любимцем всех наших младших, он редко возвращался с охоты, не принеся чего-нибудь приятного для них.

— Это правда! — вскрикнула Эстер. — Аза был перл нашей семьи, другие мои дети ничто в сравнении с ним.

— Не говори так, моя милая, — сказал муж, оборачиваясь и с гордостью окидывая взглядом группу молодых атлетов, шедших на некотором расстоянии от родителей, — не говори так, моя старая Эстер: мало отцов и матерей могут так гордиться своими детьми, как мы.

— Быть благодарными, Измаил, благодарными, — смиренно проговорила Эстер; — ты хочешь сказать, что мы должны быть благодарными.

— Ну, хорошо, быть благодарными, если это тебе больше нравится, старая Эстер. Но где же Нелли и дети? Дурочка забыла обязанности, которые я возложил на нее. Она не только позволила детям лечь спать, но и сама в эту минуту видит во сне тенессийские поля. Душа твоей племянницы осталась там, Эстер.

— Да, она не из наших. Я говорила и думала это, беря ее к себе, когда смерть лишила ее всех остальных родственников. Смерть производит страшные опустошения в семьях, Измаил. Аза с удовольствием смотрел на нее, и со временем они могли бы занять наше место.

— Нет, она не годится в жены пограничному жителю, если будет так сторожить, когда муж уйдет на охоту. Абнер, дай выстрел, чтобы предупредить их о нашем возвращении. Мне кажется, что все там спят.

Молодой человек исполнил приказание с поспешностью, показывавшей, как приятно было бы ему увидеть на бесплодной вершине горы изящную фигуру Эллен. Но никто не ответил на выстрел. Вся толпа остановилась, пораженная. Не получив ответа, все невольно выстрелили сразу. Шум этот непременно должен быть услышан на таком близком расстоянии.

— А вот они, наконец! — крикнул Абирам, всегда готовый воспользоваться всяким обстоятельством, которое могло бы рассеять неприятные страхи.

— Это юбка, висящая на веревке, — сказала Эстер, — я сама повесила ее.

— Вы правы, — ответил Абирам, — но вот она идет; лентяйка отдыхала в палатке.

— Вовсе нет! — вскрикнул Измаил. На его обычно апатичном лице выразилось беспокойство. — Это ветер раздувает холст палатки. Вероятно, дети отвязали его по глупости от кольев. Ветер опрокинет палатку, если не принять мер.