— Теперь, когда ты со мной, ты будешь писать еще лучше, чем когда-либо прежде. Я обещаю тебе.

— Я всегда придерживался той точки зрения, что одиночество и тревога лучшие повивальные бабки для слов. А если ты доволен, тогда зачем тебе марать бумагу?

— Ты слишком много думаешь.

— Так говорить глупо. Все думают одинаково много. Просто одни люди мыслят глубоко, а другие мыслят клише. — В его слова вкрался профессорский тон.

— Вот уж глупости. Клише вообще самое глубокое, что есть. Они ведь выдержали проверку временем. Именно благодаря своей глубине они не исчезают. Мысль не обязательно должна быть глубокой только оттого, что новая.

— Что ж, попробуй-ка писать клише и посмотрим, как ты это продашь.

— Ну, это все равно, что сказать «Попробуй писать правду и посмотрим, как ты это продашь».

Питер отложил салфетку. Его щеки вспыхнули.

— Знаешь, я заметил одну весьма странную вещь. Каждый считает себя писателем. Каждый раз, Когда я выбираюсь на люди, находится меднолобый и бесстыжий идиот, который заявляет мне, что может написать книгу, потому что видел и сделал множество удивительных вещей. Все же мне хочется думать, что писателю требуется что-то еще, кроме шатания по свету и накапливания приключений. Я понимаю, что ты написала книгу, но твоя книга подходит скорее под рубрику образовательной литературы, не настоящей.

— Я не верю, что ты сказал это, Питер. Я не могу поверить, что ты только что это сказал.

— А ты не учи меня, как надо писать, или что писать, или когда писать. Это приводит меня в бешенство.

— Ах, да неужели? Ну, я крайне сожалею, что привела тебя в бешенство. Я должна быть более осмотрительной и внимательной к своим словам в будущем, не так ли? Я вполне подхожу, чтобы трахаться, но не слишком подхожу, чтобы думать. В этом все дело? В таком случае мне нужно приниматься за дело, подгребать дерьмо и получать деньги. — Она встала и швырнула на стол салфетку. — А ты можешь взбивать пену, придумывая новые «глубины», хотя я не понимаю, зачем это тебе так нужно, ведь за это никто не платит. Тех сумм, которые ты получаешь за все свои умные мысли, не хватит для оплаты моих телефонных счетов.

— Не говори со мной в таком тоне, — закричал он и тоже вскочил. — Как смеешь ты говорить, что я недостаточно хорошо устраиваю свои дела. Как можешь ты что-то знать о моей личной жизни?

— Я знаю, что ты закатываешь глаза к потолку, когда кончаешь. Это твоя личная жизнь? Может, тебе следует проконсультироваться у невропатолога? В твоем возрасте осторожность не помешает.

Его рот что-то произносил, но ни единого звука из него не вырвалось. Она снова лишила его всех слов. Его глаза застилал красный туман. Он никогда еще не был так зол. Шквал ярости обрушился на них среди ясного утра. Вот сука!

— Ты что, действительно считаешь, что понимаешь что-то в бизнесе? — прошипел он, отодвигая в сторону замечание о том, что делают его глаза в постели. Возможно, ты и наскребешь себе на жизнь, имея дело с кучей глупых моделей, и возможно, что ты надула какого-то идиота, чтобы он заплатил целое состояние за твою фривольную книжонку о красоте, но я вовсе не верю, что ты можешь отломить себе приличный кусок в издательском мире, если попытаешься продать что-либо серьезное. Они сразу поймут, с первого взгляда, что перед ними дура.

— Ох, ты, идиот! — Криста прищелкнула пальцами. — Да я могу утроить те суммы, что ты получаешь, при помощи пары телефонных звонков. Удвоить доходы от тиража, да еще от рекламы. Ты задница в бизнесе, Питер Стайн. Возможно, и величественно то, что думаете вы, художники, живущие в башне из слоновой кости. А что вы получаете за ваш тяжкий труд? То-то и оно. Боже мой, да все издатели рыдают от смеха, направляясь в свой банк.

— Ты… ты… ты так…

— И это говорит литератор. Не трать слов, Питер. Побереги их и запиши где-нибудь, а потом продашь за гроши, как и все остальное.

— Я не намерен оставаться здесь и выслушивать подобные вещи, выговорил он, наконец.

— Я тоже.

Поединок бушевал не на шутку. Кто же уйдет первым из-за стола? Криста победила. Она ушла от него. Чтобы избежать столкновения с ней, ему пришлось оказаться в роли покинутого. Так он и стоял, трясясь от ярости, когда ее надменная спина скрылась за французскими дверями в доме.

Но лишь только она исчезла, ярость стала увядать. Что-то другое просилось в вакуум, остающийся после гнева. Маленькая штучка под названием «любовь» прокрадывалась назад в его сердце. И это он знал. Не знал он только того, что так же быстро она прокрадывалась и в сердце Кристы.

Криста откинулась на диване и смотрела сквозь узорчатое окно на Сентрал-Парк. Она и забыла, как соскучилась на самом деле по Нью-Йорку. Даже в своем закате он великолепен. Но в один прекрасный день все вернется на свои места, как это бывало всегда. Беглецы вернутся, снова появится деловой азарт, и этот город снова станет центром вселенной.

— Не нахожу слов, как я доволен, что слышу тебя снова, Криста. Я не встречал тебя со времен книжной ярмарки в Майами. Уж думал, что ты окончательно исчезла с моего горизонта.