— Эй, Щетина! — громко крикнул Пётр Петрович.

— Тут, ваше высокородие! — откликнулся денщик, входя в комнату.

Но Зарницкий забыл, зачем звал денщика, и не обратил на него внимания.

— Ты что здесь торчишь? — крикнул он на Щетину.

— Вы звали, ваше высокородие!

— Врёшь, старый чурбан!

— Звать изволили, ваше высокородие!

— Врёшь, говорят тебе! Зачем ты мне? Зачем? — наступал на денщика Пётр Петрович.

— Не могу знать, ваше высокородие! — тараща глаза на полковника, робко ответил Щетина.

— Ну, вон пошёл!

— Слушаю, ваше высокородие!

«Надо объясниться, думать нечего! Была не была, объяснюсь… Ведь какой характер: смерти не боюсь — на носу висла — и не боялся; а с женщиной объясниться робею. Фу, глупо! Жаль, Гарина нет; с ним бы посоветовался!..»

Едва мир был объявлен, как князь Сергий Владимирович Гарин поспешил взять продолжительный отпуск и поехал в Австрию на ферму Карла Гофмана.

— Ваше высокородие! Их благородие пришли, — поспешно доложить полковнику денщик.

— Надежда Андреевна? — обрадовался тот.

— Она самая, дожидается.

— Проси, скорей проси! — засуетился Пётр Петрович.

— Слушаю!

— Можно войти, господин полковник? — проговорила Дурова, останавливаясь в дверях.

— Что это за официальный тон? Входите, рад, душевно рад.

— Я пришла с вами проститься, Пётр Петрович: я завтра еду.

— Слышал-с… Едете? Куда?

— Поеду к отцу погостить, а потом в Мариупольский полк.

— Вы окончательно решили ехать?

— Еду. Как же иначе, Пётр Петрович? По воле государя я получила назначение в другой полк.

— Знаю-с.

— Я упросила главнокомандующего дать мне разрешение остаться в вашем полку, Пётр Петрович, до окончания войны. Война окончена, и я принуждена ехать.

— Положим, вы… вы можете остаться…

— Как это? — с удивлением спросила Дурова.

— Остаться вы можете…

— Не могу, Пётр Петрович!

— А я говорю, можете. Не спорьте!

— Не понимаю.

— Скажу — поймёте.

— Сделайте одолжение!

— Извольте-с… Выходите за меня замуж, — как-то вдруг проговорил Пётр Петрович, красный как рак; он сам испугался своих слов и быстро отошёл в сторону от Дуровой.

Надежду Андреевну эти слова поразили. Она никак не ожидала их и первое время сама так растерялась, что не знала, что отвечать.

— Вы молчите-с? Не отвечаете? — искоса посматривая на Дурову, тихо сказал полковник.

— Позвольте, дайте оправиться, я так удивлена!

— Удивлены-с?

— Не только удивлена, поражена…

— Стало быть, я вам не пара, стар…

— Не то, совсем не то! Вы забыли, мой дорогой, у меня есть муж.

— Ах, чёрт возьми, про это я и забыл!

— Положим, с мужем я не живу и жить с ним никогда не буду!.. По приезде домой я стану хлопотать о разводе.

— Ну, вот и отлично-с! — обрадовался полковник.

— Но я должна вам откровенно сказать, замуж я ни за кого не пойду… Вы знаете, дорогой мой, как я вас глубоко и искренно уважаю. Быть вашей женой составит большое счастие всякой. Вы честный, благородный. Вы герой! Вам преданным вечным другом я с радостью буду, но не женой! — проговорила девица-кавалерист, крепко пожимая руку Петра Петровича.

— Благородный отказ! Дружбу предлагает…

— И надеюсь ей пользоваться, Пётр Петрович!

— Так-с!

— Мы расстанемся друзьями?

— Конечно-с, конечно.

— Я поеду завтра и приду ещё с вами проститься.

«Нарвался! Видите ли, что задумал, — жениться! Да на ком ещё? На идеальнейшей из женщин… На женщине, которая в храбрости нас заткнёт за пояс! Фу! Ну и блажь же пришла мне в голову! А ведь это от безделья: который месяц сидим без дела. Жениться? Хорош, нечего сказать! Голову надо мне облить холодной водой. Лучше пойду проветрюсь».

И Пётр Петрович поспешил выйти из своей комнаты и пошёл бродить по берегу Немана.

В день отъезда Надежды Андреевны Дуровой Пётр Петрович был сам не свой, мрачнее чёрной тучи. Нелегко было ему расставаться с кавалерист-девицей. Встал Пётр Петрович ранее обыкновенного, долго ходил по своей комнате, заложив руки за спину и низко опустив голову.

Его старик денщик несколько раз заглядывал в дверь, но, видя мрачное настроение полковника, не смел с ним заговорить.

Заметив Щетину, Пётр Петрович крикнул: