Если бы их видели в аэропорту, сомнений бы не было: полярники. Но на полюс, как известно, отбывают не поездом.

Куда они направлялись, было строжайшим образом засекречено.

Возвращалась группа через сутки в том же составе. Особых изменений в облике ее членов не происходило, только щетина на щеках топорщилась сильнее. В стенгазете иногда появлялись актуальные для культмассового сектора заметки под заголовками: «Ну и улов!», «Наши мастера подледного лова», «Ловись, рыбка, большая и маленькая!». Однако трудно было найти после таких поездок хотя бы малейший намек на улов в квартире у Степана Васильевича: он не переносил даже запаха жареной рыбы. Об успехах Чучкина в рыбной ловле можно было судить лишь по рассказам очевидцев и его самого. Трофеи обычно жарились на чужой кухне.

Летом Степан Васильевич возглавлял грандиозные грибные походы. Еще задолго до похода он проводил просветительную работу. Объяснял, какой гриб надо брать, какой — нет. На подготовительное собрание, посвященное грибному мероприятию, Степан Васильевич приносил образцы съедобных и несъедобных грибов и демонстрировал их, разрешая подходить к столу и трогать экспонаты. Вот здесь-то и происходила путаница. Грибники хватали грибы, перемешивали их, сваливали в одну кучу, и теперь уже сам Степан Васильевич терялся и не мог сказать, какой гриб хорош, а какой — э-э-э… поганка.

Папин энтузиазм и любовь к дебрям русского леса и решила использовать в определенных целях славная дочурка Чучкина Леночка. Но не будем забегать вперед.

В лагерь Чучкин приехал с небольшой ревизией. Завком поручил ему посмотреть, все ли в порядке с культурно-массовой работой, а заодно заглянуть в столовую и на спортплощадки. Поручения были не ахти какие обременительные. Особенно нравился Степану Васильевичу второй пункт: что-что, а поесть он любил и понимал в этом толк. А вот что касается спорта — здесь он был профан. Он так и сказал председателю завкома:

— Профан я в этом. Понимаешь? Футбола от бадминтона не отличаю.

— И не надо, — сказал председатель. — Не твоя это забота. Пусть специалисты этим занимаются. Но спортсектор в отпуске, как ты знаешь. А парень там по спорту шурует молодой. Да и Терентьев, хотя мужик крепкий, но, может, и ему тоже стоит что-то подсказать.

В общем, утешил председатель.

— Но что-то все же надо там выяснить?

— За тем ведь и едешь, Степан Васильевич. Планы проверишь, как обычно. Не привыкать. Соответствуют ли. Ну, на зарядку поглядишь. Это-то ты знаешь?

— Слава богу. Ленку заставляю каждое утро скакать. Вдох-выдох, сели-встали. Я и сам когда-то ого- го-го! Это сейчас — фигура не позволяет.

Чучкин посмотрел на свой округленный живот и нежно похлопал по нему.

Короче говоря, Чучкин приехал в «Ромашку» рано утром в хорошем настроении, с легкой душой и с надеждой надышаться свежим воздухом, вкусно поесть и отдохнуть — совместить приятное с полезным.

Однако представления о поездке в лагерь как о легкой прогулке начали развеиваться у Степана Васильевича, едва он ступил под приветливый транспарант: «Добро пожаловать!»

С обеих сторон к нему шагнули два мальца в белых рубашках и синих пилотках, с деревянными ружьями наперевес.

— Пароль! — гаркнули они хором, сурово насупившись.

Приняв это за милую шутку, Степан Васильевич хохотнул и, пытаясь погладить ребят по головкам, сказал:

— Простокваша!

— Почему простокваша?

— Потому что ее очень полезно есть утром, — все так же весело ответил Чучкин.

Ребята, упираясь дулами в живот Степана Васильевича, склонили головы друг к другу и зашептались.

— Не наш пароль, — подвел итоги совещания мальчишка, который был повыше ростом. — Вы арестованы.

— Да что вы, дети! Я же Чучкин. Отец Леночки. Она у вас тоже живет.

Уговоры не помогли. Чучкина доставили под конвоем к Вадиму — главнокомандующему одной из армий: в лагере уже третий день шла военная игра. Но откуда было знать об этом Степану Васильевичу?

У Вадима недоразумение разъяснилось, и Чучкин получил право свободного передвижения по лагерю. Узнав, в каком корпусе обитает его дочь, Степан Васильевич направился к ней. И тут будто табун жеребят заполнил дорожки и тропинки лагеря. С гиканьем, визгом и свистом коричневые и бронзовые тела пронеслись к воротам и исчезли за пределами лагеря.

В этой массе трудно было узреть собственную дочь. Леночка сама увидела Степана Васильевича и, пробегая мимо, чмокнула его в щеку:

— Здравствуй, папочка! Я сейчас.

И испарилась.

Степан Васильевич недоумевал. «Как же так? Отец родной в лагерь приехал, а дочка — хвост трубой, и поминай как звали. Ничего себе», — подумал он с возмущением. Он даже сел на лавочку, чтобы, не торопясь, осознать случившееся. Лицо его стало озабоченным, он снял серую шляпу в мелкую сеточку и принялся обмахиваться.