Ветка все еще стоял в воротах. Улыбался.

— Теперь становись, — сказал он Лёхе. — Минута осталась. Доиграем. — И Косте: — Не горюй, Булочка, все в порядке.

После игры они встретились возле умывальников. Ветка подошел к Булочкину, который подставлял разгоряченное лицо под струйку холодной воды, и произнес с ухмылочкой:

— Выносим благодарность за отлично пробитый пенальти, — он даже протянул руку.

Но рука его так и повисла в воздухе.

Булочкин не отошел в сторону, не потупился. Он смотрел прямо на Ветку, и в лице его не было ничего жалкого и смешного.

Все это очень не понравилось Ветке. Он кивнул коротко и привычно:

— Ладно, вали отсюда. — Рядом были свободные умывальники, но Ветку они почему-то не устраивали. — И побыстрее, мне некогда.

Булочкин стер с носа капельку воды, но не сдвинулся с места.

— Ну! — угрожающе произнес Ветка. Глаза его злобно заблестели, сузились. — Проваливай, слышишь, — он шагнул вперед.

Сердце у Булочкина колотилось как шальное. Он понял: или он сейчас уступит и останется в глазах Ветки прежним — покорным и трусливым, или он должен сделать что-то отчаянно-невероятное. Ветка стоял совсем близко перед ним — упругий, сильный, жестокий.

Костя набрал в себя побольше воздуха, словно собирался нырнуть глубоко в воду, и выдохнул:

— Не боюсь я тебя, понял?

— Что? — изогнул бровь Ветка. — А это видел? — он сжал кулак и отвел руку назад, ожидая увидеть страх и смятение на лице Булочкина.

Тут-то и произошло неожиданное. Булочкин ударил первым.

— Ах ты, гад! Да я тебя… — прошипел Ветка.

Что-что, а драться он умел. Прямым жестким ударом он двинул Булочкина по скуле. Тот пошатнулся, и Ветка в этот момент дал ему хорошего «крюка» под глаз.

Подоспевший Жора разнял левого крайнего и новоиспеченного вратаря.

Глаз у Булочкина заплыл. Но Костя не чувствовал боли. И вообще, казалось ему, что не чувствовал он собственного тела. Помаши руками — и полетишь.

Так случалось, когда он забивал гол.

Костя не понимал: почему и откуда у него теперь эта легкость? Не забил он мяча. Промазал.

А было на душе так легко…

Жора Копытин дисквалифицировал Ветку и Булочкина на две игры и действительно перетряс составы сборных. Но кто куда вошел — об этом Жора никому не сказал. Тем более нельзя было говорить об этом сегодня: кандидатом в первую сборную он включил Костю Булочкина.

У Теоретика — Андрюши Пастушкова были часы. Старые часы, отцовские, но ходили правильно. Бывало, ребята, смеясь, спрашивали:

— Андрюш, сколько на твоих золотых?

Теоретик за словом в карман не лез, отвечал:

— На моих золотых половина ржавого.

— Андрюш, — говорил еще кто-нибудь, — а часы твои не так тикают.

— Как «не так»? — Андрюшка подносил часы к уху.

— Точно, не так. Двух камней не хватает: на один положить, а другим прихлопнуть.

В общем, часы Пастушкова постоянно служили предметом шуток и острот. И все же Андрюшка доказал ребятам лишний раз: нет, не зря он носил часы, а вернее, не зря звали его Теоретиком.

В этот день у ребят пионерского лагеря «Ромашка» был кросс. Копытин еще раньше познакомил всех с нормами комплекса ГТО. Затем были дни, когда все бегали, или прыгали, или бросали теннисный мяч. И вот наступил день кросса.

Как и всегда на соревнованиях, одни надеялись отличиться, другие с тревогой думали: лишь бы добежать.

Пастушков относился к последним. Кросс беспокоил его весьма и весьма. Но Пастушков был натурой ищущей. Попробовал он найти выход и из этого положения. Крепко призадумался Теоретик. Призадумался и… Если б он знал слово «Эврика!», он бы непременно произнес его. Но в свои тринадцать лет он еще не успел с ним познакомиться. Поэтому Андрюшка сказал: «Ну, елки-палки! Посмотрим!..» Потер ладони одну о другую и отправился в лес. Он шел по трассе с блокнотиком, делал в нем какие-то зарисовки и пометки, иногда сворачивал в сторону — смотрел, прикидывал, опять выходил на трассу. В довершение всего он засек время и даже пробежал какую-то часть, после чего снова вынул блокнотик, что- то подсчитал и, довольный, вернулся в лагерь.

Косте Булочкину кросс тоже не улыбался.

Но физрук сказал ему бодро и обнадеживающе:

— Ничего, Костя, справишься. Ты же крепкий малый. А наш кросс — пустяк. Для такого, как ты, это тьфу, семечки, — он похлопал его по плечу и несколько смягчился, видя грустную физиономию кроссмена. — Костя, главное — пробеги. Рекорда не надо.

И вот Булочкин стоял возле столбика с табличкой «Старт» и с тоской размышлял о предстоящем забеге. А еще он думал: «Эх, появилась бы на небе черная туча, и пошел бы дождь, и отменили бы тогда этот кросс». И Булочкин вернулся бы в свой корпус и вынул бы из-под подушки книгу «Таинственный остров».