Пригибаясь, Сколот отступил до самой опушки, затем перескочил свежую клумбу и скрылся за спинкой садовой скамейки. Отсюда до двери черного хода оставалось шагов десять, причем по открытому пространству, однако место показалось более безопасным, чем темноватый парк, кишащий серыми тенями, – неудобно было разве что все время сидеть на корточках. Но если дождаться сумерек…

Вдруг на опушке, там, где он был всего минуту назад, проступил человек – словно след вынюхивал! Когда такие же фигуры возникли слева от центральной аллеи и на дальнем углу здания, по сути отрезав Сколота от парка, стало ясно, что это не случайно, они преследуют конкретно его, каким-то образом точно угадывая маршрут движения. Если сейчас они сойдутся с трех сторон – прижмут его к зданию, и будет уже не вырваться. Оставалось единственное решение: пробраться к черному ходу и войти в музей, за стеклянным фонарем и навесом самой двери не видать…

Стараясь не подниматься выше спинки скамейки, он сделал бросок под музейную стену и уже от нее проник в фонарь. Отсюда просматривалось только одно привидение, то, что шло по следу, и оно теперь маячило возле клумбы. Сколот осторожно потянул дверь – оказалась незапертой!

В гардеробном холле под парадной лестницей было темновато и пахло почему-то не забытыми вещами, стариной и пылью, а как в парфюмерном магазине – сладковатой цветочной туалетной водой. Он прислушался, присмотрелся к сумраку и сразу же нырнул за барьер вешалки, где обыкновенно спал сторож. Его лежбища в углу уже не было, впрочем как и другой мебели, – всё лишнее вынесли, стены отмыли и покрасили в больничный белый цвет, видимо подчеркивая расхожее суждение, с чего начинается каждый театр. Спрятаться тут было негде, поэтому Сколот обогнул гардеробную и очутился в парадном холле с широкой лестницей, покрытой новой, ярко-красной ковровой дорожкой.

И тут увидел экскурсоводшу, сидящую на нижней ступеньке в сиротливой и жалкой позе, несмотря на то что была принаряжена в белую кофточку, раскрашена обильным макияжем, а модная, в сосульку, прическа зачем-то увенчана огромным нелепым бантом. Эдакая горестная, промокшая насквозь Аленушка на камешке…

– Добрый вечер, – безвинным полушепотом произнес он. – А я подумал, ты в зале зеркал…

Дара встрепенулась, вскочила и случайно цокнула высоким каблучком, сама испугавшись такого звука: после генеральной уборки и косметического ремонта здание музея отчего-то стало гулким.

– Это опять вы?!..

– Мы же договорились встретиться.

– Я с вами не договаривалась. – Голосок дрожал и срывался от волнения. – Ни с кем не договаривалась… А меня обязывают!..

Казалось, она сейчас расплачется.

– Тебя заставили провести экскурсию? – сочувственно спросил Сколот. – Для важного лица?

Скорее всего, он угадал, и это отчего-то возмутило ее:

– Какое ваше дело? Кто вас впустил? Уходите отсюда!

– Спрячь меня, – попросил он. – Ты же знаешь, как отводить глаза. Все Дары это умеют. За мной гонятся какие-то серые тени. Призраки!

Она и сейчас не пожелала признаться, зашептала с испугом:

– Убирайтесь немедленно! Вы же меня подведете! Подставите! Ну как вам не стыдно?

– Тогда сам спрячусь. – Сколот нацелился на лестницу. – В зале зеркал. Никто не найдет, я уйду в отражение…

Экскурсоводша расставила руки:

– Не пущу! – И наконец-то сломалась. – Ну откуда ты взялся такой на мою голову? Ты же сейчас все испортишь! Сгинь, исчезни! Провались!

Сколот никуда не провалился и не исчез, но отступил.

– Давно бы так. Теперь я слышу голос Дары… Ладно, исполняй свой урок!

Он приоткрыл тяжелую парадную дверь и выглянул наружу – вроде никого. Солнце падало за парк, в косом вечернем свете тень от дома и деревьев покрывала весь берег вплоть до причального понтона, и даже если кто-то наблюдал за входом, то рассмотреть что-либо на сумеречном крыльце уже было трудно. Сколот прикрыл за собой створку, скользнул к колоннам и, прежде чем начать подъем, еще раз осмотрелся, выждал несколько минут. Серые тени наверняка таились где-нибудь за крайними деревьями и не выступали на открытые места, дабы не бросать теней реальных. Стараясь не шуршать, он осторожно начал скалолазный путь и взобрался достаточно высоко, когда вдруг спиной почуял горе придворной Дары: водоэмульсионная краска и вправду не держалась на старой, осыпающейся извести и сдиралась лохмотьями даже от небольшого нажима. Забравшись под карниз, он глянул вниз и увидел свои рваные следы на колоннах, однако ничего поправить уже было невозможно. Поэтому Сколот сразу же подготовил путь к отступлению: оторвал свежепокрашенную фанеру с сегмента окна, затем просунул ногу в межрамное пространство и осторожно надавил – внутренняя фанерка поддавалась.

Таджики-маляры выбросили из-под карниза траву, бутыль с водой, поэтому лечь пришлось на сухой птичий помет, забрызганный краскопультом, и затаить дыхание. Кто-то невидимый вышел из парадной двери и пошаркал подошвами по плитам крыльца – явно не экскурсоводша на каблучках. Сколот ждал, заметит или нет лохмотья на колоннах, но тут отчетливо зашипела рация и послышался булькающий непонятный говор. Вышедшего будто ветром сдуло.

В следующую минуту глухо заурчал мотор, белесую речную гладь разрезала скоростная одинокая лодка, и уже за ней почти беззвучно выплыла белая яхта. Она прошла кильватерным следом лодки, застопорила ход прямо на фарватере, напротив музея, и на палубе появились люди, судя по мелкому росту явно китайцы – высокого американского президента с вечно открытым ртом можно было бы узнать издалека. Яхту медленно сносило вниз, и тогда она плавно развернулась, встала носом против течения и начала медленно приближаться к понтону. Должно быть, низкое ростом, но важное лицо любовалось видом старой дворянской усадьбы – двое таких же коротких на палубе изредка взмахивали руками, указывая что-то на берегу, а третий между ними стоял неподвижно.

И Стратига на палубе точно не было – саженный бородатый старик оказался бы тут выше рубки…

Китайцы, если это были они, проявляли некоторую нерешительность: яхта то подходила почти вплотную к причалу, то отрабатывала назад, удалялась к фарватеру и опять прибивалась к берегу, словно подкрадывалась к музею Забытых Вещей. Между тем речное русло заволакивали сумерки, и только белая лестница еще светилась, а потом над перилами и вовсе зажгли цепочки маленьких китайских фонариков. Немного погодя свет вспыхнул и у парадного подъезда, отчего засада Сколота ушла в тень и словно прикрылась от всякого глаза. Важное лицо все еще раздумывало или ожидало кого-то, возможно Стратига, а скорее всего – темноты. Несчастная Дара в холле, должно быть, умирала от переживания и волнений, серые призраки, осмелев, уже высовывались на освещенные места, их стриженые или вовсе бритые головы иногда поблескивали на склоне берега, у лестницы. Охрана, по сути, взяла темный, без единого огонька в окнах, музей и причал в живое кольцо, и было не совсем понятно, чего так опасается китайский генсек – если, конечно, это был он, – террористов или чего-нибудь еще. В какой-то момент люди исчезли с палубы, а сама яхта отдрейфовала вниз по течению до конца парка, и возникло чувство, что она сейчас возьмет с места скорость и уйдет.