Скажу за вечерними ласками, решила она.

Когда настал сладкий час и Он приступил к Царевне, она не подала виду, что будет как-то иначе. Он ласкал ее как всегда, и это было так же прекрасно; но посреди любви, когда Он стал самозабвенно податливым, она чуть-чуть приподняла руками Его голову и спросила:

— Батюшка, разреши с Тобой поговорить?

Он удивился и даже сменил ласку. Он приподнялся и прилег рядом, подперев голову рукой. Другой рукой Он продолжал ласкать ее, но она видела, что Он нарочно делает это так, чтобы ей хотелось большего.

— Не очень-то славно говорить при любви, — сказал Он с легким укором, и ей стало стыдно. Может быть, зря она…

— Батюшка, Ты же знаешь, — кротко сказала она. — Ничего слаще Твоих ласк для меня нет, и быть не может… Но это так важно! В другое время я бы не смогла.

— Говори, — разрешил Он.

— Батюшка, ночью случилась беда, — она стала рассказывать и почувствовала, как наливается слезами, — наш Царь вспух… Он едва не умер… еще немножко, Он лопнул бы… и из Него…

Она не выдержала и разрыдалась.

Отец прижал ее к своей груди и стал нежно гладить ее волосы. Она судорожно вцепилась в Царя и горько рыдала, осыпая Его поцелуями; она зримо представила себе, что будет с нею, если она лишится Царя.

Ему с трудом удалось ее успокоить.

— Не плачь, малышка, — приговаривал Он, гладя ее, укладывая, — успокойся, глупенькая, Я знаю, о чем ты…

Он принес ей воды, заставил выпить. Она с трудом пришла в себя и сидела на постели, обняв колени руками, зареванная, опухшая, ощущая себя виноватой оттого, что испортила ласки.

— То был не Царь, доченька. Я расскажу тебе… Надо было давно рассказать; Я думал, ты еще маленькая… Царь, как ты знаешь, духовная сущность; а то, что ты видела, был змей — тварь земная, биологическая. Природа, дочка, берет свое…

— Змей, — повторила она. — Как странно!

— Когда появляется змей, Царь отступает. Царь выше того, чтоб бороться со змеем. Царь уступает ему Свое тело — но ненадолго. Как ты видела, змей, исторгнувши семя, изнемогает сам по себе. Потом уползает с позором, а Царь снова велик и хорош.

— Мне не понравился змей, Батюшка.

Отец пожал плечами.

— Немудрено. Он хитер, пронырлив, вообще злокознен; люди считают его врагом рода человеческого… Однако нам, наделенным защитой Царя, он не враг — слишком низок… и жалок… Для тебя будет правильно лишь сторониться его и не обращать на него никакого особенного внимания.

— А…

Она боялась спросить. Он улыбнулся, поощряя ее к вопросу.

— А у других… тоже есть змеи, Батюшка?

— Конечно: ни одному мужу не обойтись без земной сущности. Даже больше: редко кто признает своего Царя, а уж змей есть почти у всякого. Да что тебе до них? У нас с тобой свое Царство. Плохо ли?

Она почувствовала себя счастливой оттого, что Он не стал сердиться, разговаривал с ней, как с взрослой, и все объяснилось. Она благодарно потерлась щекой о Его руки.

— Ах, Батюшка, я Тебя так люблю!

— И Я люблю тебя, Мое солнышко.

— Батюшка, а давай целоваться!

Отец приблизил Свое лицо к ее лицу и внятно сказал:

— Мы всю жизнь будем целоваться с тобою, дочь Моя, возлюбленная Моя, будем ласкать и тешить друг друга, только помни Завет, то помни, что Я тебе всегда говорил, теперь говорю и буду говорить: лишь мы с тобой друг для друга вдвоем в целом свете, лишь Я для тебя и ты для Меня; ни с кем не сходись, но и не враждуй; никого не почитай, никому не верь и не говори про то, как мы живем, а про наше Царство в особенности. Души своей никому не давай касаться; также и Царевны. Однако же будь похожа на всех, не возбуждай подозрений, будь незаметна, смешайся с толпой. Таись, прячься, будь ко всему наготове; подслушивай, подглядывай, вызнавай, да не ради корысти, а лишь ради нашего покоя и счастья, ради Царства нашего. Думай усердно и глубоко! Но скрывай истинные мысли, обманывай всех вокруг, да так, чтоб не прознали; не питай ни к кому ни гнева, ни жалости; будь хитра и коварна со всеми не менее, чем змей. А иначе придет позор и погибель. Так?

— Так, Батюшка.

— Повтори.

Она послушно повторила; слова на этот раз изменились в конце, к ним добавилось про змея, но смысл был старый и ясный. Она подумала, что Отец, верно, считает ее дурочкой. К чему каждый день повторять то, что и так яснее ясного?

Она уже ходила в школу (в первый класс, во второй?), прилежно учила что положено, ежечасно тосковала по Царю, но, как велел Отец, даже и виду не подавала. Некоторое время она была лучшей ученицей, отличницей, и учительница постоянно хвалила ее, ставила ее в пример другим детям; она была безразлична к этим похвалам — лишь похвала Отца имела для нее значение. Отец велел учиться хорошо, она и учится хорошо; велел бы плохо — училась бы плохо.

Однако она быстро увидела невыгодность отличной учебы: ее сделали командиром октябрятской звездочки — она изобразила радость, но слегка озаботилась некоторыми новыми обязанностями, которые отдаляли ее от Царя; она поняла, что ее скоро могут сделать командиром класса, и ненужных забот добавится. Тогда она постепенно снизила успеваемость, сделалась на уроках рассеянной — ей это было легко и очень приятно, так как она могла позволить себе больше думать о Царе. Учительница огорчалась, но ей не было до того никакого дела.