Хмыкнув в последний раз, Максим отправился в Тронный зал. Там пахло папиросным дымом, едой и кисловатым духом дольменского вина, в воздухе висел негромкий гул голосов вперемешку с непрофессиональными звуками клавесина. Кто-то из посольских пытался играть, сбивался и нещадно фальшивил, но его не гнали из-за инструмента.

В глазах Максима зарябило от ярких дамских нарядов. Приняв скучающий вид, он прошел к длинному столу у самого трона, чтобы подкрепиться.

– Макси! – обрадовалась Керкира, непременный участник переговоров – она стенографировала речи участников и потом перепечатывала их на машинке. Хронически худая женщина лет двадцати, она отличалась неумеренным аппетитом, да все без толку. На ней красовался тускло-бордовый жакет, из-под которого торчал кружевной воротничок блузки, худую задницу прикрывала юбка-солнце с вышитыми розами по подолу, а тощие ступни прятались в черных туфлях на каблуке-рюмочке. – Ты чуть не опоздал. Попробуй ушки. – Она, разумеется, говорила только по-дольменски.

– Какие посоветуешь?

Стол был заставлен полупустыми тарелками с разными видами ушек – грибных, из гречневой каши, птичьих, с кислой капустой…

– С говяжьими мозгами, конечно, – убежденно проговорила Керкира. Она смачно облизала пальцы и запустила их в тарелку. Максим последовал ее примеру и выудил сразу три ушка. Они легли на язык едва теплыми комочками, лопнули и выпустили в рот сладковато-острое содержимое.

Это было традиционное дольменское блюдо, и всякий праздник в этой стране заканчивался безудержным поедением самых разнообразных ушек. Заливать их было принято кисловатым, мало выдержанным вином с едва заметным привкусом древесины, носившим название какой-то из южных дольменских провинций.

– А, вот ты где, – сказал кто-то позади чиновника. Он обернулся и увидел заговорщицки улыбающегося Евграфа, младшего эксперта из отдела армейских поставок департамента снабжения. Этот парнишка только в прошлом году окончил школу, но благодаря связям родственников уже работал в солидной конторе. – Поговорить бы, господин Рустиков.

– Успеется, – отмахнулся Максим. – Не порти мне День Всеобщего Равенства.

– Только сегодня мы и могли бы откровенно обсудить этот вопрос, – немного обиженно произнес Евграф.

Но переводчик не ответил, выискивая глазами интересовавших его людей. Не стоит тратить время на этого малолетку, когда есть возможность встретиться с куда более нужными людьми в такой благоприятной обстановке. Сегодня он мог не стесняться и любого спросить о чем угодно, хоть о личной половой жизни, и никаких последствий это не имело бы. По крайней мере так задумывалось устроителями приема, которые вздумали в очередной раз попрактиковать свой странный обычай в Селавике. Но Максим, конечно, не собирался злоупотреблять безнаказанностью и приставать с глупостями ни к соотечественникам, ни к дольменцам.

– А ты-то как сюда попал, Евграфка? – насмешливо спросил Максим.

– Наш отдел весь пригласили, – самодовольно ответил юный чиновник.

“Вот ведь, подстраивается под взрослых, – подумал Максим рассеянно. – Какой-то пустяк выдумал, и хочет пристать с ним именно в дольменский праздник – мол, и мы не чужды новых веяний в политике. Все, что придумано Дольменом – в жизнь!” Сам он не станет следовать чужому обычаю – во-первых, никого пока еще не принуждают это делать, а во-вторых, сограждане, даже самые восприимчивые к модным веяниям, вряд ли одобрят дерзкий или некорректный вопрос. Нет, не приживется “всеобщее равенство” на селавикской земле…

Он заметил на разграбленном столе полупустую бутылку вишняка и схватил ее, прежде чем остальные приглашенные, снующие мимо, не опорожнили ее.

– Кто со мной?

Ни Евграф, ни Керкира, конечно, не отказались, и вскоре перед глазами у Максима приятно помутилось, обильно натыканные по стенам огоньки рожков стали расплываться, а по ногам и голове разлилась воздушная легкость. Отыскав на скатерти чистый участок, он вытер об него руки, заляпанные мозговым соком, и отправился бродить по залу. Гости уже порядком нагрузились, рассеялись компаниями по залу, шумели и зычно призывали слуг с подносами – самостоятельно наведываться к столу никто не желал.

Тут кто-то едва не повалил переводчика на массивную вазу с отколотым лепестком, он взглянул вбок и увидел, что Керкира висит на его локте. Вино преобразило ее из тощей в приятно-стройную даму, и Максим не стал стряхивать сотрудницу.

– Вы не представляете, как много дает нашей стране уважение к традициям! – услышал он из-за скульптуры. Там сгрудилось три молодых женщины, одна совсем еще девчонка, и двое утомленных мужчин с раздевающими взглядами.

Говорила Антония, настолько нетвердо стоявшая на ногах, что всякие почтительность и подобострастие в жестах и выражениях лиц ее собеседников уже отсутствовали. Одним из них был Саввин, председатель фракции иллюминатов в Народном Собрании, а вторым оказался Акакий, министр Метрического ведомства.

– Привет, дружище! – изобразил радость Акакий, цепко и трезво оглядывая Максима и его спутницу. Ему удалось ничем не выказать пренебрежения к достоинствам Керкиры – политик, Смерть его забери. На нем болтались полосатый сине-серо-черный свитер и мешковатые штаны темно-синего цвета, а грубые башмаки воловьей кожи топтали расписанные завитками плитки пола. – Переведи, что ли, а то эта ворона по-дольменски болтает, ни хрена разобрать невозможно.

Его спутница прыснула в кулачок, Максим взглянул на нее и только тут понял, что это Варя: до этого она стояла к нему спиной, а тут повернулась и изогнула пухлые губки светской улыбкой. Одета она была, как всегда, до предела элегантно – платье цвета зеленого бутылочного стекла, нарядное и странноватое, с узким лифом и рукавами, чуть закрывающими локти, сидело на ее похудевшей после родов фигуре как влитое. На пристрастный взгляд Максима, рядом с мужем она смотрелась как генерал возле ополченца.