Учеба на Университетских курсах началась в октябре, сразу после того, как новые слушатели со всей страны прибыли в Навию и устроились в общежитии. Там было много свободных комнат, потому что старшие студенты едва ли не поголовно ушли на фронт в первые дни войны, когда срочно требовалось выдвинуть навстречу дольменцам хоть какую-то подмогу для армии. Селавикцы несли тяжелые потери, при этом в газетах не очень много писали о положении на фронте. Но Максим то и дело слышал в разговорах о том, что артиллерия проигрывает дуэли из-за своей малой дальнобойности, а от шрапнели дольменские солдаты, такие хитрецы, укрываются в окопах или деревянных срубах. К счастью, под Сорелем удалось захватить сотню современных стальных орудий, и враг предпочел остановить наступление. А может быть, дольменские стратеги с самого начала не собирались завоевывать Селавик, ограничившись Каменными Землями. И все остальное просто само упало им в руки, а теперь отдавать не хочется.

Начинал Максим с порядочным трудом – все-таки после школы прошел не один год, и многое из математики успело забыться. Не говоря уж о том, что и в школе Максим не особенно понимал этот предмет. Но потом вдруг у него словно что-то прорезалось. Профессор Онисимов пару раз позанимался с ним после лекций, и дело пошло на лад. “Вас очень неправильно учили, сударь”, – проворчал учитель. “Но ведь все остальные справлялись”, – скромно ответил Максим. Профессор лишь пожал плечами, по которым разметались его длинные, смазанные маслом волосы. Онисимову было двадцать три, и он уже второй год заведовал кафедрой корабельной архитектуры Морского факультета. Его перевели в Навию из Питебора, где он прославился постройкой броненосного судна “Венценосный”.

Кроме математики, приходилось осваивать новые науки: химию, свойства жидкостей, черчение… То есть только те предметы, которые были нужны ему в будущей работе корабельного архитектора.

Максим уже совсем втянулся в учебу, как в середине октября почтальон принес ему письмо из Метрического ведомства. Будущий корабельщик повертел конверт, зачем-то помял его и в недоумении вскрыл. Им к тому времени успели сообщить, что все они поставлены на временный учет в столице и приравнены в правах к студентам, и теперь им полагается своя доля торфа. Крупу, хлеб и соль в столице, в отличие от Ориена, приходилось покупать.

“Дорогой господин Рустиков! – на гербовой бумаге обращался к нему чиновник. – Прошу Вас явиться для уточнения Ваших метрических данных 20 октября 529 года к 15 часам в кабинет 419 по адресу: улица Викентьевская, 15. Настоящая бумага послужит Вам пропуском в ведомство. Младший благочинный Урван Лаврин”.

Это была пятница, и Максим вышел из Университетского городка заранее, часа в два. Тогда он еще плохо представлял себе Навию, поэтому специально ознакомился с картой города в скриптории. На Викентьевской улице, помимо множества ведомств, находились также дом Народного Собрания и королевский дворец. Обычных домов на ней, наверное, и не было. Максим шагал под пристальными взглядами многочисленных гвардейцев, стискивая в кармане метрику и письмо благочинного Урвана.

С утра по небу бежали тучи, но к обеду прояснилось, хотя задувал весьма сильный ветер. Повсюду реяли государственные флаги. По дороге то и дело проносились быстроходные мобили, обдававшие молодого студента клубами черного дыма, а конных повозок тут вовсе не было видно. Вдоль тротуаров перекатывались побуревшие листья – рядом с дворцом, за одной с ним оградой, был разбит обширный парк. Из него-то опавшая листва и летела. Растения в этот знаменитый на всю страну парк были свезены отовсюду: из предгорной Сарнии на западе, заболоченного Наварина на юге, оледеневшего Петрополиса на севере… Большую часть территории, разумеется, занимала местная растительность, потому что вся остальная приживалась неохотно и не вся.

Пропустили Максима почти без задержки, только обыскали тщательно. Но он понимал, что в Селавике хватает разных подозрительных людей, способных подорвать ведомство или застрелить чиновника, тем более в неспокойное военное время. Вызвавший его чиновник сидел среди десятка себе подобных в большом и холодном помещении с зарешеченными окнами. Правда, столы располагались на значительном расстоянии друг от друга, и если говорить спокойно, кроме Урвана Лаврина и Максима никто не разберет, о чем они беседуют. К тому же у двери сидела сосредоточенная, остроносая девушка и что было сил стучала по клавишам пишущей машинки, так что стол под аппаратом буквально содрогался. Поэтому в кабинете было довольно шумно.

Вдоль стен высились колоссальные стеллажи с папками и книгами, похожими на собрания Уложений и Указов, а на полу кое-где громоздились растрепанные стопки из бумаг, свежих и пожелтевших. Из-за них, судя по всему, в комнате и стоял густой дух бумажной пыли.

У двери на стуле сидел еще один гвардеец, который скучливо изучил Урваново письмо и сделал в журнале пометку о прибытии.

– Вам назначено? – сварливо поинтересовалась девица за машинкой, не отрываясь от своего дела.

– Да, мне к господину Лаврину…

Тут сидевший у самого окна человек в вязаной кофте, завидев нового посетителя, привстал и махнул ему рукой. Студент двинулся между бумажных гор, стараясь не зацепить ни одну из них полой плаща.

– Садитесь, садитесь, господин Рустиков, – дыша на руки, приветливо сказал Урван. – Повесточку можно вашу? И метрику, пожалуйста. Да вы присядьте, дело у нас нешуточное… – Максим насторожился, а Лаврин подвинул к себе собственное письмо и тщательно перечитал его, будто видел впервые, затем поднял на посетителя белесые глаза. Лаврин показался Максиму похожим на белька – такой же добродушный, усатый и светленький, только глаза не черные. Под кожей у него как будто перекатывался детский жирок, хотя в остальном он выглядел лет на восемнадцать-двадцать. – Вам не холодно?