Она улыбается. Ей проще быть вежливой, проще изображать, что это просто дружеский визит, Стокгольмский синдром похож на растворимый кофе: долго ждать не приходится.

— Я подумываю продолжить учебу. Может, летом начну, чай будете?

Как бы это провернул албанец?

Я зол на самого себя не меньше, чем на Хеннинга.

Вчера я взял выходной. Первый раз за долгое время. Я заготовил достаточно, чтобы им хватило до конца дня, а рассчитаться собирался утром. Я поступил так от лени. Нет, я поступил так, потому что хотел побыть со своим сыном. Сегодня Хеннинг не пришел. Много денег, много героина и со всем этим он свалил. Если его взяли, она бы сказала это сразу, завидев нас. Первым делом, открыв дверь. Я почти надеялся, что его взяли.

Девушка Хеннинга меняет положение на диване. Передвигает кости.

— Так вы должны были встретиться с Хеннингом?

— Не здесь, в городе.

— А он ничего не сказал.

— А он тебе все говорит?

Она смотрит в чашку, поднимает глаза, пытается улыбнуться, кожи у нее для этого крайне мало.

— У меня еще есть кофе, если хотите.

Наверное, когда-то она была хорошенькой, и не так уж давно, но это было до джанка, до анорексии или что там с ней не так.

Смотрю на часы: половина пятого. Я уже должен был забрать Мартина Он привык, что я рано прихожу.

Девушка Хеннинга тянется через стол и вытряхивает из пачки «Look 100» сигарету. На пальцах, на суставах обнаруживаются следы булимии. Из-за желудочного сока ее руки выглядят как старушечьи.

Закуривает сигарету.

Что бы сделал албанец?

Здесь речь идет о большем, чем деньги, здесь речь идет о том, что Карстен и Джимми работают на меня. О том, что, если эти задницы начнут меня надувать, я пропал.

Я ловлю ее взгляд и громко говорю:

— Твой парень должен мне три с половиной штуки.

Я хочу вернуть деньги.

Она переводит взгляд с Карстена на меня, затем опять на Карстена.

— Это мои деньги. Хеннинг взял мои деньги, понимаешь?

— Не думаю, что… у меня нет…

— Сколько у тебя есть?

— Ну, если Хеннинг у тебя одолжил…

— Заткнись и скажи, сколько у тебя есть.

Она встает, избегая моего взгляда, выходит в прихожую и берет сумочку из искусственного крокодила. Достает кошелек, вынимает купюру в пятьсот крон. Беру у нее деньги.

— Скажи Хеннингу, что мне нужны остальные.

Спускаясь с лестницы, я говорю Карстену:

— Увидишь его, забери деньги. Я хочу вернуть свои деньги. Если я первым его найду, если мне придется искать…

— Конечно-конечно.

Карстен крупный мужчина, худой, но на голову выше меня. И все же он бежит за мной по улице. Я ловлю такси. Уже без четверти пять. Я знаю, что Мартин ждет меня.

Все воскресенье мы ищем. Обходим район. Заглядываем под заборы и кусты. Спрашиваем алкоголиков на лавочках: вы не видели голубой детский велосипед?

Спрашиваем пацанов у гриль-бара: вы не видели голубой детский велосипед?

Первый час Мартин крепится.

А папа говорит:

— Мы его найдем. Далеко они уехать не могли.

— А что, кто-нибудь его забрал?

— Да, малыш, но мы его найдем.

Мы два раза облазили весь район, и тут он начал плакать. Уже на подходе к нашему магазинчику.

Я говорю ему:

— Я куплю тебе другой, малыш.

— А я хочу этот. Этот!

— Солнышко, папа купит тебе другой. Такой же. Абсолютно такой же.

— Но я этот хочу. Хочу этот. Он…

Я утираю его слезы. Прижимаю к себе.

Мы делаем еще один круг. Вдоль низких кирпичных домов, по маршруту автобуса. Проходим мясную лавку, супермаркет, парковку. Я уже не верю, что мы его найдем, но Мартин должен увидеть: папа делает все, что возможно.

Вечером показываю ему шведскую брошюру с изображением дачи. Он никогда никуда не ездил, никогда не уезжал на каникулы. Изредка, когда она была жива, мы ездили в Берлин, но он был слишком мал, чтобы помнить.

Я прожил с этой мыслью два дня. Можно взять машину напрокат. Поехать туда на машине. На границе со Швецией наркотиков не ищут, наркотики идут другой дорогой. Через Россию. В Прибалтийских странах их полно. Возьму с собой сколько надо. А на обратном пути машина будет чистой.

Показываю ему картинки в каталоге. Показываю озера, большие лесные озера, может, каноэ возьмем напрокат. Показываю фотографии шведских танцоров в национальных костюмах.

Он улыбается, он радуется. Через два часа велосипед забыт.