Через пару часов машина пуста. Могу не спешить.

Мы сидим в ресторане одной из гостиниц на Ратушной площади. Пьем бельгийское пиво из высоких тонких стаканов. Джимми выглядит достаточно прилично, чтобы пойти в подобное место. Нам есть что праздновать. Мы оба хорошо сегодня заработали. Карманы моей куртки раздуваются от денег, я не рискнул оставить их в машине. Могу купить все. Все, кроме недвижимости. Я повторяю это про себя. Всё. Столько денег, что я чувствую, как они утяжеляют куртку. Полагаю, мы выбрали безопасное место. Не такое, где собираются наркодилеры. Место для людей с деньгами, с хорошей работой. Не такое, куда прилетают копы, чтобы залезть тебе в задницу.

Я показываю два пальца женщине за хромированной стойкой. Повторить. Она кивает и улыбается.

Джимми говорит:

— У меня плохие новости.

Глядя на него, допиваю пиво.

Глаза у него становятся серьезными, и он говорит приглушенным голосом:

— Я полицейский. Тайный агент. Тебе придется проследовать за мной в участок. Только спокойно.

Я смотрю на него. Во рту непроглоченное пиво. Между пальцами дымится сигарета.

— Да нет же, блин, расслабься. Шучу я.

Глотаю, делаю глубокий вдох.

— Ну прости, прости. Я просто пошутил. Ты весь так и побелел.

Дрожащей рукой подношу сигарету ко рту. Пытаюсь улыбнуться, пытаюсь засмеяться.

— Прости меня. Черт. Но насчет плохих новостей — правда.

Девушка приносит нам пиво. Сначала кладет подставочки, потом ставит стаканы. Ей лет двадцать, темные волосы собраны в хвост. Улыбается нам. Меняет пепельницу и уходит.

Джимми продолжает:

— Вчера я получил письмо. За мной остался должок — отсидеть еще четыре месяца. Я это знал. Но думал, что у меня есть еще год. Думал, раньше у них места не найдется.

— Вот говно!

— Да, хорошего мало.

— Когда отправляешься?

— Через четыре дня, в Ютландию. Не хотел тебе говорить, пока не закончили с делами.

— Вот говно!

— Ты справишься, держи только своих обезьянок на коротком поводке. А то ведь есть и другие…

— Ты после сегодняшнего при деньгах, отсидишь первым классом?

— Да, особых проблем быть не должно. — Ты справишься, я уверен.

Мы чокаемся. Негромко и нерадостно. Просто сидят двое в баре и чокаются.

— Я тут подумал. — Джимми почесывает голову. — Я подумал… Ну, это просто предложение, если не захочешь…

— Ну.

— Я подумал, что, когда выйду, нам надо поставить это дело по-новому.

— Ага. Бросим наркотики. Запишемся к сайентологам и пройдем двенадиатишаговую программу. Нарконон. Станем порядочными людьми.

Теперь очередь Джимми выглядеть удивленным.

— А ты что, не это имел в виду?

— Да нет же, черт. Нет. Я подумал, что нам надо по-другому поставить бизнес. У тебя же сын есть…

Не помню, чтобы я рассказывал ему о Мартине. Откуда он знает? Я что, упоминал о нем? Я еще не совсем расстался с мыслью о том, что он — полицейский агент. Хотя и понимаю, что это смешно. Я столько раз видел, как он нюхает. И хотя Джимми и нюхач, нет сомнений в том, что он конченый наркоман.

— Я подумал, вот выйду, и начнем работать по-новому. Будешь продавать только мне, больше никому. В день, может, пять-десять грамм. Цена, конечно, будет пониже. Сбываешь мне по хорошей цене, а я сбываю дальше.

— А как…

— Сам решишь, где будем встречаться. Можно где-нибудь подальше. Можно в Хеллеруп-Хаун или на Хусум-Торв, если захочешь. И никаких дел с барыгами иметь не будешь, ими я займусь. Можешь носа на улицу не казать.

— Так…

— За грамм у тебя будет получаться чуть меньше, но зато по большому счету никакого риска. А я могу держать пятерых гонцов, с пятью легко управлюсь, я уже этим занимался…

Прихлебывая пиво, размышляю над его словами. Произвожу в голове небольшие вычисления, похоже, все получится.

— И в тюрьме, думаю, найду пару человечков. Раз уж мне сидеть четыре месяца, успею их проверить. Узнать. Вот так. Но это не твоя проблема.

— Через четыре месяца?

— Через четыре месяца.

Мы пожимаем друг другу руки.

Я был ее хорошим мальчиком. Я понял это только после того, как Ник сказал.

Я был ее любимцем, хорошим мальчиком. Как-то раньше не задумывался. Почему она именно меня брала с собой к врачу? Почему она мое имя произносила первым, когда звала нас? И в те редкие моменты, когда она готовила, почему именно Ник должен был чистить картошку, а я — пробовать соус? Когда ей надо было идти за пособием, она брала с собой меня. На меня надевали чистую одежду. Мои волосы расчесывали.