Айфер обернулся. Ферина Лесная Трава успела сбросить платье и теперь стояла перед ним нагая, во весь рост, странно мерцая большими зеленоватыми глазами. Айфер помотал головой. То ли причиной было выпитое вино, то ли лунный свет, обливший тело девки с постоялого двора, - но в этот миг показалась она Айферу самой прекрасной и желанной из всех женщин, каких видел наемник за свою бродячую жизнь. Но налюбоваться на эту дивную красоту парень не успел: Ферина прыгнула на него, вытянув вперед руки, обхватила за шею, повалила на сено. Они покатились в любовной схватке, странно похожей на смертельную борьбу. Внизу, в конюшне, храпела и билась испуганная лошадь. Густой, дурманящий запах сухой травы отнимал память и разум…

Пестрая компания продолжала развлекаться. Тихоня молча пристроился поближе к одному из кувшинов. Челивис задремал у огня. Пилигрим и Рифмоплет вспомнили свою ссору в темнице и от души мирились.

–  «Палача» я беру назад. Считай, не говорил…

–  Да уж, пожалуйста, возьми «палача» назад. Я не палач, я дурак… И не спорь - я дурак! Надо было соображать, что можно читать, а что - нет!

–  Нет, ты не дурак! Ты поэт!

–  А есть разница?
– поинтересовался Ваастан, выглядевший заметно трезвее остальных.

–  Умолкни, грубиян!
– гневно ответствовал Пилигрим.
– Не видишь, людям хорошо! Сегодня всем должно быть хорошо!

–  Пра-авильно!
– умилился Ралидж.
– Всем должно быть хорошо! А наверху двое бедняг сидят… хозяин сказал! Торчат в холодной комнате! Может, даже без ужина, если денег не наскребли!

–  И без вина?!
– ужаснулся поэт судьбе незнакомых постояльцев.

–  Без вина!
– убежденно кивнул Сокол.
– Эй, Тихоня, в кувшине еще булькает?.. Вот и славно. Пойду позову их к нам. Ралидж направился к лестнице упругой и твердой походкой абсолютно трезвого человека. Поэт и Пилигрим проводили его одобрительными взглядами и вернулись к теплой беседе:

–  Нет, ты не дурак! Дурак - тот властитель замка! Унтоус! Мог бы сейчас твои стихи слушать… за трапезой…

–  Бедняга!
– пустил слезу Рифмоплет.
– Сам не знает, чего лишился! А ведь он любит - про страшное… на ночь… А сейчас как раз ночь!

–  Ночь? Тогда читай! Про Полуночную деревню! Про этих… которые колдуна убили… про оборотней!

–  А вам стра-ашно будет!

–  А мы смелые! Эй, Тихоня, мы смелые?.. Во, гляди - кивает! А давай на спор, что не испугаемся!

–  На что спорим?
– деловито уточнил Рифмоплет.

–  На золотой.

–  Идет! Ну, держитесь у меня… такие кошмары напущу…

Поэт выпрямился, лицо его стало серьезным. Он помолчал немного, видя в этот миг то, чего не дано видеть другим, и начал медленно, горько и строго:

Гляди не гляди с тоской в небеса - убийству прощенья нет!

Весь лес затопив, терзает глаза пронзительный лунный свет.

Молись не молись, а порой ночной клыки раздвигают рот

И не удержать томительный вой, что горло и душу рвет.

Слеза не слеза в зеленых глазах, а видят они сквозь ночь,

И дразнит беспомощной жертвы страх, и жалость уходит прочь.

Податливость горла помнят клыки, кровь слижет с шерсти язык…

Он не закончил: дверь с визгом отворилась. Поэт оглянулся на досадную помеху… и, побелев, вскочил на ноги.

Все, кроме спящего Челивиса, тоже вскочили и в ужасе уставились на дверь. С коротким придушенным воплем Никто метнулся за спину Ваастана. Тихоня молча подхватил тяжелую дубовую скамью, вскинул перед собой. Пилигрим выдернул из очага пылающую головню и укоризненно сказал:

–  Ну и гад ты, Рифмоплет, после этого! За паршивый золотой - и такие страхи на людей…

Ралидж поднялся по лестнице, стукнул в ближайшую дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

–  Наша компания приглашает… - начал он - и замолчал, разом протрезвев.

В упор взглянул в смятенное лицо мальчика - и медленно перевел глаза на вскочившего со скамьи взрослого человека.

–  А ты изменился за три года, - сказал Ралидж, не узнавая своего голоса.
– Помолодел лет на тридцать. Впрочем, я тебя всякого видал - даже выкрашенного под наррабанца…

Айрунги кончиком языка облизнул пересохшие губы. Его трудно было смутить и испугать, но внезапно появившемуся Соколу это удалось.

–  Мельчаешь, приятель, - обманчиво спокойным голосом продолжал Хранитель.
– Раньше водил армию чудовищ на завоевание мира, а теперь обучаешь ребятишек воровству?

Айрунги пришел в себя. Он провел ладонью по груди (Ралидж заметил, что сквозь бурую ткань балахона пробивается странный блеск) и хотел что-то сказать, но ему помешал донесшийся из соседней комнаты пронзительный женский крик.