— И я люблю тебя.

Они молчат, просто глядя в глаза друг другу. Долго. Нежно. Пока завозившийся на руках Олега малыш не напоминает им, что их действительно теперь — трое.

— Дим, пойду я. Олега дождешься? Не заблудитесь, я думаю?

— Куда так торопишься?

— Женька у меня не одна. Работы куча.

— Не увлекайся очень-то!

— С какой радости раскомандовался?

— С такой. Тебе вредно много работать.

— Чего это?

— В твоем положении…

— Ой…

Смотрит на него смущенно.

— Ты знаешь?

— Знаю.

— Давно?

— Давно.

— Хм… Прости меня, Дим.

Порывисто притягивает ее к себе.

— Это ты меня прости, — шепчет ей в волосы. — Я сам виноват. Достал тебя тогда. Я исправлюсь, обещаю.

На пару минут она позволяет себе замереть в его руках, прижав голову к плечу. Потом смущенно:

— Дим, ну отпусти меня. Люди смотрят.

— Плевать.

— Давай дома…

Со вздохом разжимает руки.

— Ладно, иди уже…

И дождавшись, когда она отойдет метров на десять, кричит ей, нимало не смущаясь тем, что их слышат другие:

— И чтобы дома вовремя была, слышишь? Мы с Машкой будем ждать.

Яркий солнечный, первый по-настоящему жаркий день. Цветы, много цветов. Радостные улыбающиеся лица — Дашка и Димка, Тихомировы-старшие, Борислава со своими ангелом Милой и демоном Вовкой, Светлана Владимировна, мать Олега. И, конечно, сам Олег с их сыном на руках. Почти — как в том ее сне. Яркие голубые глаза, радостная искренняя улыбка. Ее родные, ее друзья. Ее семья.

Женя впитывала каждую черточку этого светлого дня. Ее восприятие было необыкновенно полным, острым. Казалось, она в состоянии заметить каждую деталь. И, наверное, именно поэтому…

Она заметила его, несмотря на то, что во дворе роддома толклась куча людей — перед выходными старались выписать как можно больше женщин домой. Возможно, заметила потому, что, невзирая на жару, он был одет в темно-серый, застегнутый на все пуговицы костюм. Или потому, что стоял в стороне, отдельно от всех. Или потому, что он — ее отец.

— Подождите меня, — шепнула Олегу и двинулась вниз по ступенькам.

Пробираясь сквозь толпу, думала: «А вдруг мне показалось?».

Нет, не показалось.

— Папа? Ты что здесь делаешь?

Его руки мнут в руках шляпу. Только ее отец способен надеть шляпу в плюс двадцать пять!

— Да я… Ты прости меня, Женечка. Я не хотел мешать… Так, посмотреть… издалека…

— Откуда ты узнал вообще?

— Худяков сказал… Не ругай его только.

Она молча смотрит на него. Даже не смотрит — рассматривает. Очень сильно сдал. Постарел, посерел. Выгладит старше своих… Женька хмурится, сообразив, что не может сразу вспомнить — сколько отцу лет. А он ее нахмуренные брови понимает иначе.

— Не сердись, Женя. Я мешать не буду. Посмотрел на тебя, на мужа твоего, на сыночка вашего — и пойду.

Резко поворачивается, чтобы она не успела увидеть слезы в его глазах. И едва успевает ухватиться за спинку кстати оказавшейся неподалеку скамейки — так кружится голова. И черные мельтешащие точки перед глазами, и стоять трудно, даже опираясь.

— Эй, ты чего?! — она рядом, ныряет под его плечо, а ему уже не до гордости — буквально падает на нее, ноги ни черта не держат. Эта жара его доконала!

С помощью Жени делает несколько с трудом дающихся шагов и тяжело опускается на скамейку. Женька приседает перед ним на корточки и начинает яростно расстегивать пиджак, ослабляет тугой узел галстука, потом приходит очередь верхних пуговиц рубашки. И при этом ругается вполголоса:

— Чем ты думал, а? У тебя что — одежды летней нету? Ты б еще куртку одел!

— Дорога просто долгая, а у нас прохладно, между прочим… — дышать становится легче — то ли оттого, что ничего не давит на горло, то ли — от прикосновений ее рук.

— А прогноз погоды посмотреть? Что, Интернет недоступен пониманию доктора наук?

— Женя, не ругайся так…

— Что случилось? — над их головами раздается голос Олега.

Женька оборачивается, немой вопрос в глазах.

— Мелкий у мамы.

Она кивает.

— Папе плохо. Принеси воды, пожалуйста. Есть у тебя в машине?

— Сейчас.

Они снова остаются вдвоем.

— Напугал меня, блин! Ну и кто ты после этого?

— Дурак, Женя. Старый больной дурак, — перехватывает ее руку и прижимает к своей щеке. И прямо поверх ее руки бегут горячие слезы, которые невозможно удержать. — Вот, приполз к тебе. Когда уже поздно. Ты прости меня, если можешь. А не можешь — я пойму. Такое простить невозможно. — Женька потрясенно смотрит на него. — И не переживай. Я ведь люблю тебя, Женя, хоть в это и трудно поверить. И не буду лезть в твою жизнь. Я только вот… посмотреть хотел… — «Напоследок» — добавляет уже про себя.