В окно светит заходящее солнце, стекла очков Чернова так блестят жутко, что я не видел глаз, только пылающий свет, потому слова его звучали с добавочной силой.

– Нам важно, – говорил он страстно, – жить отдельно от той массы, что называет себя человечеством. По возможности отдельно. На самом деле так оно и есть, мы не настолько забурели, чтобы считать человечеством именно себя, а их – нет... Все верно, человечество – они, а мы... мы уже те, что делаем шажок дальше. Мы те, кто уже не человечество.

Я промолчал, заявление слишком смелое, даже наглое, я хоть и сам иногда так думаю, но никогда не брякну вслух. Чернов сделал паузу, Гаркуша тут же вклинился:

– Когда в будущем начнут спрашивать, когда же э т о началось, им укажут на нас. В то время как человечество все еще оставалось говорящими обезьянами, мы уже шагнули в новый век. Не календарный, а новый по духу.

Я поинтересовался осторожно:

– Камнями не забросают?

Гаркуша ухмыльнулся:

– А мы не собираемся выступать с проповедями. Напротив, должны жить своей жизнью, максимально изолировав себя от мира... очень хочется сказать «недочеловеков», но тогда себя придется считать человеками, а мы как раз хотим жить в мире, который условно можно назвать зачеловеческим. Но мы должны старательно приближать тот мир...

– Как сказал товарищ Чернышевский, – съехидничал Знак.

Гаркуша поправил:

– Чернышевский был не «товарищ», а «пан». Он сочинял оперы еще до Октябрьской революции!

– Ух ты, – произнес Чернов с непонятной интонацией, – еще тогда? Наш человек.

Гаркуша хмыкнул:

– Он тебе дал бы в рыло за это «наш». Он очкариков не любил, недаром на гвоздях спал! Словом, мы должны стараться ускорить приход нового мира, который все изменит. Это только кажется, что мы бессильны в таком огромном мире. На самом деле все человечество – аморфная масса. Куда ее пихнут, туда и катит.

Я сказал осторожно:

– Но пихнуть человечество, гм... какие нужны силенки?

Чернов пояснил:

– Гаркуша брякнул, не подумав. У него это часто. Для него сказать красиво важнее, чем сказать правильно. На самом деле человечество никуда пихать не надо. Это все равно что пытаться передвинуть огромное топкое и смердящее болото. И трудно, и... бесполезно. Да вы и сами наверняка по своим знакомым... У нас у всех такие, доставшиеся еще со школьной или университетской скамьи! Просто из этих бесполезников иногда удается выдергивать тех, кто подобен нам...

– И чем больше навыдергиваем, – сказал Знак, – тем быстрее будем обрастать возможностями. Это как снежный ком! Сперва к нам будут идти идейные, а потом... всякие.

Я сказал трезво:

– Но все хотят приобретать, а вы предлагаете вкладывать и вкладывать. Даже женщины, что полжизни отдадут за баночку омолаживающего крема, хотят его уже сейчас, а не вкладывать деньги в развитие отрасли. Так что женщины отпадают. Как и все нормальные люди.

Он ухмыльнулся.

– А при чем здесь нормальные? Разве мы нормальные?

– На таких, как мы, далеко не уедешь. Нас мало.

– Мало перешагнувших, – уточнил Гаркуша.

– Понявших, – добавил Чернов.

Мне показалось, что в его голосе звучит самодовольство, потом дал себе подзатыльника за придирки. Пусть мы в самом деле... и поняли, и перешагнули. Лишь бы от счастья, что мы такие вот замечательные, не остановились и не пошли снова по бабам, пиву, футболу по жвачнику, не ушли в виртуальные миры.

– Надо выработать базовые основы, – сказал Знак с неловкостью, – для поведения среди этих... полуобезьян. Я, к примеру, себя то и дело ловлю, что спорю и доказываю...

– Что? – спросил любознательный Гаркуша.

Знак отмахнулся:

– Неважно. Ни о чем с ними не стоит спорить. Это надо ввести как правило.

Гаркуша возразил:

– Почему? О бабах можно. В бабах они понимают. И в футболе. Все марки пива знают, кто в каком году забил финальный гол.

Чернов прервал:

– А нам это надо?

– Ну, – сказал Знак тоскливо, – я имею в виду, если надо поддержать разговор.

– И разговор поддерживать не надо, – отрезал Чернов жестко. – Такие разговоры поддерживать легко, приятно даже, потому и не надо. Эти разговоры нас опускают до их левела. А человеки они или недочеловеки – это пустые разговоры.

Гаркуша неожиданно широко усмехнулся:

– Ну да, если учесть, что теперь снова непонятно, что такое сам человек.

Он посмотрел на Чернова, тот нахмурился.

– Ладно-ладно, это неважно, как я уже сказал. Главное, что мы не упускаем главное: мы сами идем в сингулярность и стараемся туда тащить других. А терминология...

Я сказал осторожно:

– А что насчет человека?.. Я думал, что это давно определено.

Они переглянулись, как авгуры, что разделяют какое-то секретное знание, а я вот простой, мне такое недоступно. Чернов пробормотал: