Артэр, наоборот, был угрюм и мрачен. В сентябре он приступал к работе в мастерской «Льюис Оффшор» — учеником сварщика. Его лето пролетало, утекало, как песок сквозь пальцы. Последнее лето отрочества, в конце которого — каторга бесперспективной тяжелой работы и груз ответственности взрослого.

Среди заводей в скалах, укрытых от реалий жизни, нас ждал другой мир. Единственными звуками там были крики чаек да кроткий шелест накатывающих на берег волн. Вода в скальных расщелинах была кристально чистой и теплой от солнца. Ее расцвечивали яркие ракообразные, которые упорно карабкались по черным камням. Кроме копошащихся крабов, в заводях шевелились только водоросли, повторяя движения волн. Мы собрали около двух дюжин крабов, бросая их в мешок, а потом устроили перекур. Я пошел в отца — хотя волосы у меня светлые, загар получался отменный. Я снял футболку, скатал ее, чтобы подложить под голову, и распластался на камнях. Закрыв глаза, я грелся на солнце и слушал шум моря и крики охотящихся птиц. Артэр сидел, подтянув колени к груди и обхватив руками щиколотки. Он уныло дымил сигаретой. Как ни странно, курение никогда не вызывало у него приступов астмы.

— Каждый раз, глядя на часы, — сказал он, — я вижу, как проходит еще минута. А затем час, день… Скоро наберется неделя, а за ней и месяц. И еще один. Потом наступит первый рабочий день, — он мотнул головой. — И не успею я заметить, придет последний день. И меня похоронят на кладбище Кробоста. И ради чего все это?

— Слушай, приятель, у нас лет шестьдесят-семьдесят в запасе! А ты говоришь о них, как о мгновении. У тебя вся жизнь впереди.

— Это для тебя она впереди. Ты уезжаешь. Ты уже спланировал свое бегство. Глазго — университет — мир. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Эй, оглянись вокруг, — я приподнялся на локте. — Вряд ли где-то будет намного лучше.

— Ага, — голос Артэра сочился сарказмом, — именно поэтому ты так торопишься отсюда сбежать.

Мне нечего было ответить. Он взглянул на меня:

— Язык проглотил? — Он стряхнул с сигареты пепел, послав вихрь красных искорок танцевать на ветру. — Я имею в виду, чего мне ждать? Ученичества на такелажной верфи? Возможности провести кучу лет в маске, сваривая металл? Я уже чувствую этот запах!.. А будут еще годы поездок по этой чертовой дороге из Несса в Сторновэй, и потом, в конце — могильная яма!

— Так жил мой отец, — сказал я. — Он не был от этого в восторге, но я никогда не слышал, чтобы он жаловался. Он всегда говорил, что мы хорошо живем. Он просто старался заполнить чем-то интересным те часы, которые не проводил на верфи.

— Это ему очень помогло, — слова выскользнули прежде, чем Артэр осознал, что сказал. Он быстро повернулся ко мне, и в глазах его было сожаление. — Прости, Фин. Я не это имел в виду.

Я кивнул. Чувство было такое, будто на меня упала тень от единственного на небе облака.

— Я знаю. Но возможно, ты прав, — я не мог сдержать горечи. — Может, если бы он меньше времени посвящал своему Богу, то у него осталось бы больше времени на жизнь, — я глубоко вздохнул и сделал отчаянную попытку выбраться из тени. — С университетом еще все равно ничего не ясно. Все зависит от результатов экзаменов.

— Ай, да брось, — пренебрежительно сказал Артэр. — Ты пройдешь. Отец говорит, что будет разочарован, если ты не сдал все на отлично.

И тут мы услышали девичьи голоса. Сначала болтовня и смех звучали в отдалении, но потом стали приближаться — девушки шли вдоль пляжа в нашу сторону. Мы не видели их с того места, где расположились, а они в свою очередь не замечали нас. Артэр прижал палец губам и сделал знак, чтобы я шел за ним. Мы босиком вскарабкались на камни, а когда увидели девушек — не дальше чем в тридцати ярдах от нас, — то пригнулись, чтобы нас не было видно. Это были четыре местные девушки, наши одногодки. Мы забрались повыше, чтобы лучше их видеть. Они тем временем доставали из корзинок полотенца и раскладывали их на мягком песке под скалами. Одна вытащила из сумки камышовый коврик и вывалила на него бутылки с имбирной газировкой и пакеты чипсов. Закончив с приготовлениями, девушки начали снимать майки и джинсы, обнажая белые тела в купальниках.

Я, наверное, понимал, что в этой четверке есть Маршели. Но, только увидев, как она, в купальнике, завязывает волосы в узел на затылке, я осознал, что это уже не та маленькая девочка, которой я увлекся в младшей школе. Она выросла в весьма привлекательную молодую женщину. Солнечные лучи мягко освещали изгибы ее ягодиц, длинные изящные ноги и пышную грудь, едва умещавшуюся в маленьком голубом лифчике. От этого зрелища мои чресла налились тяжестью. Мы с Артэром притаились за камнями.

— Господи, — прошептал я.

Артэр повеселел. Его депрессия испарилась в мгновение ока, сменившись озорным блеском в глазах и хитрой улыбкой.

— У меня есть чертовски классная идея, — он потянул меня за руку. — Идем.

Мы подобрали наши футболки и мешок с крабами, и я последовал за Артэром обратно к утесам. Там была тропа, по которой мы иногда спускались к скалам, чтобы не делать крюк через Порт-оф-Несс и пляж. Крутая тропинка — зарубка, оставленная на лице утеса одним из древних ледников, — была усыпана галькой. Где-то две трети пути до вершины узкий скальный выступ по диагонали пересекал плоскость скалы, а дальше поворачивал и наконец приводил к вершине чередой естественных ступеней. Тогда мы находились в тридцати футах над пляжем. Под ногами был рыхлый, мягкий дерн, который предательски осыпался, стоило подойти слишком близко к обрыву. Нам удалось добраться до вершины незамеченными, и мы осторожно крались вдоль края скалы к тому месту, под которым, как нам казалось, загорали девушки. Склон здесь круто уходил вниз: двадцать футов более пологой части в десяти футах над землей сменялись отвесной скалой. На тонком слое почвы, местами державшейся на утесе, росли пучки травы. Мы не видели девушек, лежащих рядом на полотенцах, но слышали их разговоры. Нужно было удостовериться, что мы находимся прямо над ними, прежде чем сбросить вниз с трудом добытое содержимое нашего мешка.