– Любочка, завтра контрольная по алгебре. Давай прорешаем задачи.

– Не могу, нам Аську купать.

– Ты чего! Контрольная. Что, мама не выкупает?

Так и получилось. Я Любочку с подружкой выпроводила в комнату, а сама стала купать ее. Распеленала – ручки, ножки совсем игрушечные, розовые, крошечные. На животике – пуповина не зажила, в зеленке. И в руки брать страшно. Я ведь Любочку сама не купала, мама помогала. Я так, на подхвате, подать полотенце, мыльце. А тут в первый раз, одной. Она сморщилась, заплакала. Я ее в теплую водичку. И тут с моей Астрой, Асенькой произошло чудо. Кожица на сморщенной мордашке расправилась, глазки распахнулись. Сначала замерла, а потом засучила ножонками, как лягушка и улыбнулась мне абсолютно взрослой улыбкой. И все. Я стала мамой. Ее мамой, настоящей, не по сценарию, кем–то написанному. Не девочка получилась – картинка. Тюркская кровь. Глазищи, волосенки черненькие. Шахерезада!

– Вы так и остались в деревне?

– Да. Запланированное возвращение в город не получилась. Я пробовала восстановиться в театре. Куда там! Мне и так дышали в спину девчонки, а тут вернулась. Режиссер посмотрел на меня внимательно и сказал:

– Ну что, Софья Изяславовна. Приехала? Молодец. Мы как раз новый спектакль ставим. И для тебя роль найдется. Я обрадовалась. Только рано. Он мне предложил роль старухи, в какой то пьесе. И не помню уже. Я в театр, естественно, не вернулась. Представила опять, что все сначала. Вечерние спектакли, суета, роли. А Асенька? Оставить ее? У Любочки с учебой наладилось. Девочки мои рядом. С деньгами плохо, так что? У тети огород, корова. Трудно, конечно. Но я с корнями деревенскими. Квартирку свою городскую сдала квартирантам, деньги какие – никакие. Театр так, сладкий сон. А жизнь, она другая совсем. Новая роль мне понравилась больше. Устроилась в сельскую школу. Учителей не хватало. Вела все подряд: обслуживающий труд, пение, физкультуру, заодно, книги в библиотеке выдавала. Театральный кружок вела. Мы там такие постановки ставили! Не хуже театральных. Да и тетка состарилась, а у нее, кроме нас никого. Стыдно мне было бросать ее одну. Как нужна была – прикатили, а тут бросить. Хватит, маму бросила. Да и в деревне я другим человеком стала. Настоящей, что ли. Перестала играть свои роли. И поняла, кто я! Благодаря дочке своей, Стала настоящей мамой. Вот ведь незадача. Жаль, не для нее.

– А дочка ваша? Любочка? Как ее жизнь сложилась?

– Любочка? Окончила нашу сельскую школу. С медалью, кстати, серебряной. Училась хорошо. Светлая головушка. Настырная. Я же говорила, она конкретная девочка была. Поставила цель – добилась. Уехала в Москву, поступила в институт. Я говорила, она приезжала пару раз, подарки нам привезла, ровно день выдержала. Все на Астру смотрела. Как будто со стороны. А Астра к ней тянулась как!

– Любочка, Любаша! Сестричка моя!

– Как в бразильской мыльной опере.

– Точно, сериал. А теперь вот едем в никуда. Тетя весной умерла, Люба даже на похороны не приезжала…

– Почему?

– Не смогла. На работе проект сдавали. Деньги выслала.

Тишина наполнила пространство между полками.

– Давайте спать, заболтала вас совсем. Дома ведь не расскажешь никому такое. Все в себе ношу, как верблюд свой горб. А иногда так хочется с кем – нибудь поделиться, поплакаться. Вот вам рассказала – вроде легче стало. Вы уж простите.

– Да что вы! Не захотела бы я вас слушать – и не слушала. В поезде ведь не уснуть. Вы лучше расскажите, что дальше делать думаете?

– Асю Любочке хочу на полгода, пока операция и химиотерапия. А потом, как Бог даст.

– А вы где лечиться будете? В Москве?

– Нет, что вы. У себя в областном центре. Договорилась уже. Мне и время назначили. Онколог знакомый, помнит меня еще по театру.

– А Люба знает?

– Пока нет. Скажу при встрече. По телефону не хотела. Разве по телефону скажешь?

– А вы знаете, давайте я вам свой телефон московский оставлю. Позвоните мне обязательно.

– А я вам свой адрес саратовский. У меня ведь там квартирка однокомнатная осталась. Есть где приткнуться. Хорошо, приватизировала. А теперь и дом в деревне. У тети ведь кроме нас никого не было. Если все будет у меня хорошо, приезжайте летом в гости. Дом – загляденье, речка рядом. Бахча с арбузами и виноградник небольшой. А цветов! Красота.

– Приеду, обязательно приеду следующим летом. Мне ведь все равно в ваши края теперь ездить придется. Малая родина. Я ведь сама родом оттуда. Правда, после школы уехала сразу, училась. А все мои там остались.

– Я вас заговорила своими проблемами. А вы? Как вы?

– Я? Нормально. В Москве. Замужем. Была. Разошлись с мужем три года уже. У меня взрослый сын. Женат. Детей пока нет. И не собираются в ближайшее время. Так что бабушкой не знаю, когда и стану. Одна совсем. Правда, одиночества не ощущаю. Работаю. Общения выше крыши. Возглавляю отдел по рекламе. Вернее, возглавляла. Думаю, попросят на пенсию после отпуска.

– Переживаете по этому поводу?

– А вы как думаете? Что у меня останется кроме работы? Не представляю. Найду, конечно, что-нибудь.

– Вы и не подозреваете, что найдете. Может, себя найдете.

– Может и так. Себя искать некогда. Мотаюсь на работу. Полтора часа туда, полтора часа обратно. Три часа в день – метро. Устала. А что поделаешь? В Москве так. Устала от людей, знаете? Не думала, что можно устать от людей. Хочется в лес. Чтобы деревья вокруг, трава, цветы. И тишина. Птицы чтобы пели. Вот с этими мыслями и живу. Вырываюсь в лес, конечно. У друзей дача в Подмосковье. А вообще, жизнь однообразна.

– А с мужем, почему не получилось?

– Банально. Прожили двадцать один год и поняли, что врозь гораздо лучше.

– Кто понял? Он или вы?

– Вместе. Знаете, у меня было ощущения, что выросли из этих отношений, как из старой одежды. Сын вырос. Ушел. Семья развалилась. Он держал нас, как гвоздь картину на стене. Нет гвоздя – нет натюрморта.

– Натюрморт. Мертвая натура. Почему вы назвали вашу картину натюрмортом?

– Ну, пейзажем точно бы не назвала. Пейзаж – это природа. Березы, луг, сосны, речка. Это трава с кузнечиками. А у меня семья – кухня. Так получилось. Телевизор, холодильник, магазин за углом. Асфальт. Серый. Дом серый. Жизнь серая. Отношения серые. Серый натюрморт. Муж пил. Без водки не мог.