На ее лице отразилось такое страдание, что сердце Шона облилось кровью.

— Любимая! — Шон крепко обнял ее, баюкая, как ребенка. Сегодня вечером, когда Андреа сердито шипела на него, раздраженная его попытками защитить ее, он отнесся к этому с пониманием. Дело вовсе не в нем, твердил Шон, просто Андреа ненавистна сама мысль о том, что она нуждается в чьей-то защите. А манера Шона огрызаться на любого, кто оказывался слишком близко, лишь напоминала ей, как, в сущности, мало от нее зависит. Она злилась. Шон все это понимал — и продолжал беситься.

— Теперь ты здесь, со мной. Ты можешь делать что хочешь — вернее, что нам позволено, но люди же не вечно будут водить нас на поводке. А мне… мне нужна только ты. И мне это нравится.

Андреа, подумав, решила, что ей это тоже нравится. Но то, что не давало ей покоя, было гораздо сложнее.

— Но моя жизнь вдруг стала… даже не знаю, как сказать. Это какое-то безумие, Шон. Привычный мне мир исчез и… Я уже ничего не понимаю!

— Судя по тому, что ты мне рассказывала, может, оно и к лучшему?

Глаза Шона горели гневом — его взгляд было трудно выдержать, хотя она понимала, что этот гнев вызвала не она. «Ты дитя воина, — сказал ей Фионн. — И знатная леди по праву рождения». Может, причина в этом?

— Вряд ли. — Подбородок Шона вдруг оказался на уровне ее глаз, и Андреа, не удержавшись, лизнула его. — Когда ты ребенок, привыкший к какому-то определенному образу жизни, это и есть твой мир. Я была несчастлива — но я по крайней мере знала, чего мне ждать. А теперь не знаю. Люди стреляют в нас, живущий в соседнем доме бастет хочет, чтобы я стала его подругой, вдобавок какой-то фэйри, нахально забравшийся в мои сны, утверждает, что он мой отец, а моя тетка ходит, затянутая в черную кожу.

— Да уж, Глория всегда отличалась экстравагантными вкусами.

Андреа подняла на него глаза.

— Я так и не поняла, для чего ты заявил на меня права. Чтобы в стае царил мир, сказал ты. Но у вас с Лайамом хватило бы влияния, чтобы убедить кого угодно это сделать… да хоть того же Эллисона, например. Что же все-таки заставило тебя рискнуть сделать предложение какой-то полукровке, которую ты и в глаза-то никогда не видел?

В его потемневших глазах вдруг появилась какая-то непонятная тоска.

— Может, я просто воспользовался удобным случаем. Женщин мало, а я к тому же понимал, что ни одна по доброй воле не захочет стать подругой стража. А вот если у нее не останется выбора…

— Шон Морисси, не морочь мне голову! Женщины в этом городе готовы передраться из-за тебя! Я сама видела, какими глазами они на тебя смотрят. Да вот хотя бы в баре… словно у них слюнки текут. Я чуть с ума не сошла от ревности. Ха! Скажи еще, что до меня хранил целомудрие!

Краска на лице Шона подтвердила ее худшие подозрения.

— Нет, не хранил. Но любовные забавы — это одно. А любовь — совсем другое. Женщины достаточно ясно дали мне понять, что ни одна из них не согласится стать подругой стража. Впрочем, у стражей обычно не бывает ни подруг, ни детенышей — ведь вся их жизнь проходит под сенью смерти. Какая женщина захочет этого?

— При чем тут смерть? Любая женщина хочет, чтобы ее любили.

Что-то снова мелькнуло и погасло в его глазах.

— Да, согласен. Но я перестал быть мужчиной и превратился в своего рода символ. Я не спасаю жизни, а приношу с собой смерть. Скажи мне, Энди, любимая, неужели это то, что тебе нужно?

В его словах чувствовалась такая горечь, что у нее сжалось сердце. Она попыталась представить себе ту ночь, когда его избрали стражем, и его страх, когда он впервые сжал рукоятку тяжелого меча. Вся его жизнь разом переменилась, желания, мечты, все было забыто — остался только долг. Он превратился в стража.

— Стражи вроде тебя заставляют нас помнить, что мы не всегда будем рабами, — понизив голос, сказала она. — Твой меч освободит нас. И мы обретем свободу — в смерти.

— И ты веришь в это?

— Страж некогда освободил душу моей матери. Мне тогда было только три года. Я не забыла, как была благодарна ему. Моя мать не могла остаться со мной — но в стране вечного лета она должна была обрести счастье. И безопасность.

— Тебе было всего три года.

— И все равно я была ему благодарна. — Она коснулась его щеки. Как мужчина может быть таким сильным — и одновременно таким уязвимым? — Ты убедил себя, что приносишь горе, Шон… на самом деле ты облегчаешь его.