— Я спрашивал тётю Зорю. Она сказала, что всё в порядке. Он спит…

— Давно спрашивал?

— Ну… с полчаса назад.

— Это давно. Пойдём, спросим ещё…

— Она сказала: «Будете соваться, я вас шваброй…»

— А мы издалека.

Она и увидела их издалека, на школьном дворе. Шваброй грозить не стала, поманила:

— Пошли со мной. Он лежит и всё про вас спрашивает…

Оглянулась, повела их в сарай. Открыла люк.

— Только недолго там, доктор сказал, что у него слабость от потери крови…

Стали спускаться вдвоём. Марко ощутил боязливое замирание. В комнате по-прежнему горела жёлтая лампочка, но теперь у самого потолка, сквозь заслонённое сурепкой оконце пробивался и дневной свет. Пахло ботинками, бинтом и йодом, но не сильно — шуршал у оконца вентилятор.

Володя полулежал. Щеки были такие впалые, что казалось, будто в них тёмные провалы. Глаза блестели. Но голос оказался живым, весёлым даже:

— Подгребайте ближе, братцы, садитесь…

Икира сел у Володи в ногах, Марко на табурет.

Помолчали.

— Да, выволокли вы меня из беды, — сказал Володя уже не так весело. С неловкостью. — Тыщу раз надо повторять спасибо. Да пока дыхалки не хватает…

— Да чего там… — скомкано отозвался Марко. — Это директору надо спасибо говорить…

— Ему — само собой… Сколько народу со мной возится… И вы, и Зоря Павловна, и доктор, и Юрий Юрьевич… Обещают помочь добраться домой, на Север. Когда очухаюсь… Рана-то не тяжёлая, лишь бы не было какой-нибудь заразы…

— Не будет! — звонко пообещал Икира. — В морской воде много йода, она лечит…

Володя улыбнулся в ответ.

— Доктор то же говорил… А тебя как звать-то, хлопчик? Там, на берегу, я не разобрал…

Икира почему-то смутился. И Марко сказал:

— Его зовут Иванко Месяц. Но это так, для школьного списка. А вообще он — Икира. Есть такая здешняя травка.

— А у меня братишка… такой же стебелёк. Сергейкой звать… Лежу и думаю: когда встретимся?

— Скоро встретитесь, — живо сказал Марко. — Залечишь дырку в плече и будешь добираться к дому.

— Это да… Только всякие заслоны-кордоны… Война эта поганая. Чего людям не живётся спокойно?

— А что случилось на крейсере? — спросил Марко. — Зачем ты старпома-то?..

— За его слова, — глуховато объяснил Володя. — Был я на ночной вахте у магнитного нактоуза. Там и делать нечего, стой себе да зевай в кулак. А эта шкура таскается по всему пароходу с фонариком, вынюхивает: что где не так… Подошёл, я докладываю: «Ваша вельможность, матрос Горелкин занят несением вахты…» А он фонариком прошёлся по мне, по нактоузу и захрипел: «Не вахтой ты занят, а…» — Ну, и поганое слово. — «Почему на чехле мусор?» А там, на брезенте и правда, чешуйки от тыквенных семечек. Разгильдяй какой-то щёлкал и оставил, я не разглядел… Говорю старпому: «Я же приборкой не занимался, я в карауле»… Он опять: «Не в карауле ты, а в…» и матом. — «Студенческая крыса! Как штаны в институтах просиживать — это вы будьте ласковы! А как службу нести — дуля в кармане!..»

Я не стерпел:

«А она мне нужна была, ваша служба? Я на неё не просился».

Его скрутило двойным штопором.

«Не просился ты, да? Хлеб да сало жрать готов от пуза, а родине священный долг отдавать — тебя нету? Тыловая гнида!..»

Мне вдруг тоскливо стало, нету сил. От старпома самогоном несёт, от палубы ржавчиной, с камбуза кислятиной… В горле комок. Я его сглотнул и говорю:

«Где здесь моя родина? Родина там, где мама…»

Он изогнулся опять, воздух вобрал и давай сипеть:

«Недоносок. Мама твоя базарная баба, если родила такого гадёныша…»

Я на гражданке одно время боксом занимался… Он отлетел шагов на пять, а я думаю: «Теперь спасенье только за бортом…»

Помолчали. Володя прикрыл глаза. Может, снова думал про маму?

Марко сказал:

— Твоё письмо я отправил сразу же…

Володя чуть улыбнулся:

— Да, ты говорил…

— Значит, медаль ты не зря дал… Вот она… — Марко положил тяжёлый кружок на ладонь. Володя опять поднял веки.

— Я бы ордена не пожалел…

— Она лучше, чем орден. Это теперь у меня джольчик. Ну, так у нас амулеты называются. Которые приносят удачу…

— А у меня амулета не было. Медальку-то эту я просто так носил в кармане. Случайно нашёл на берегу … Ну, значит, не зря…

Икира завозился на краю лежанки, расстегнул рубашку. Снял ожерелье. Развязал нитку, сдёрнул с неё две «бусины» — зелёный камешек и завитую ракушку размером с гривенник. Заёрзал, придвигаясь.

— Вот… возьми для удачи. Это тебе и Сергейке…