Приветственные крики побеждающему фавориту сменились выдохом ужаса. Победитель финишировал без положенных аплодисментов, а тысячи биноклей были прикованы к неподвижной фигуре с черно-белыми шевронами, распростертой на зеленой декабрьской траве.

Врач ипподрома и быстро подбежавшие санитары поняли, что Мартин Стьюкли умирает — острые концы сломанных ребер разорвали ему легкие. Еще живого, его погрузили в дежурную карету «скорой помощи». Но, не доехав до больницы, жокей тихо проиграл свой забег.

Обычно сдержанный, Прайем не стесняясь плакал, забирая из раздевалки личные вещи Мартина и ключи от его машины. Его сопровождал скорее раздосадованный, чем убитый горем Ллойд Бакстер. Прайем предложил сначала подвезти меня к мастерской в Бродвее, а потом уже ехать к Бон-Бон. Он успел позвонить ей и все сообщить. По его словам, известие сразило ее на месте.

Прайем добавил, что подбросит в Бродвей и Ллойда Бакстера. Он заказал для него последний свободный номер в гостинице «Вичвудский дракон». Все было устроено.

Поникший Прайем и хмурый Бакстер пошли к автомобильной стоянке, но тут за мной, окликая меня по имени, поспешил слуга Мартина. Я остановился и обернулся. Он сунул мне в руки легкое скаковое седло. При виде пустого седла Мартина я еще острее ощутил боль утраты.

Эдди, слуга при жокеях, был пожилым и лысым. Мартин считал его очень усердным и знающим. Эдди повернулся, чтобы идти в раздевалку, но вдруг остановился, пошарил в глубоком переднем кармане форменного фартука и извлек нечто, обернутое коричневой бумагой.

— Кто-то дал это Мартину, чтобы он передал вам, — сказал Эдди, — но теперь, — его голос дрогнул, — Мартина больше нет.

— Кто ему это дал? — спросил я.

Слуга не знал, но, по его словам, Мартин шутил, что сверток стоит миллион.

Поблагодарив его, я взял пакет и сунул в карман плаща. Мы помолчали, на миг объединенные глубокой скорбью, уже ощущая необратимость потери. Эдди повернулся и поспешил к раздевалке, где его ждала работа, а я пошел на стоянку.

Глаза Прайема при виде пустого седла снова наполнились слезами, а Ллойд Бакстер неодобрительно покачал головой. Однако Прайем пришел в себя и смог отвезти нас на машине Мартина в Бродвей, где высадил обоих у гостиницы «Вичвудский дракон». Затем он в скорбном молчании поехал к Бон-Бон и ее осиротевшему выводку.

Мой магазин художественного стекла располагается на другой стороне улицы, прямо напротив «Вичвудского дракона». Если смотреть от гостиницы, кажется, что окна галереи ослепительно сияют с утра до ночи.

Я перешел улицу, жалея, что вчерашний день не вернуть и ясноглазый Мартин больше не войдет в мастерскую со своими проектами совершенно невероятных стеклянных фигур. Моя работа вызывала у него глубокий интерес, ему, казалось, никогда не приедалось следить за тем, как я смешиваю основные ингредиенты.

Готовую смесь поставляют в виде матовых стеклянных шариков в двухсоткилограммовых цилиндрических упаковках. Я постоянно ее использую, поскольку она чистая, без примесей, и плавится безупречно.

Когда Мартин впервые наблюдал, как я засыпаю в бак стеклоплавильной печи недельный запас круглых серых шариков, он повторял вслух список компонентов:

— Восемьдесят процентов — белый кварцевый песок с Мертвого моря. Десять процентов — кальцинированная сода. Затем добавляем небольшие, точно отмеренные количества сурьмы, бария, кальция и мышьяка. Если нужно получить стекло синего цвета, используйте размельченный лазурит или кобальт. Если желтого, используйте кадмий, который при накаливании становится оранжевым и красным, во что я не верю.

— Это натриевый хрусталь, — с улыбкой кивнул я. — Я всегда им пользуюсь. Из такого хрусталя безопасно есть и пить. Дети могут его лизать.

Мартин удивленно на меня посмотрел:

— Разве не все стекло безопасно?

— Нет. Работа со свинцом требует крайней осторожности. Свинцовый хрусталь — это очень красиво. Но свинцовый силикат страшно ядовит. В необработанном виде его необходимо держать отдельно от всего остального.

— А как насчет граненых бокалов из свинцового стекла? Нам подарила такие мать Бон-Бон.

— Не волнуйся, — пошутил я. — Если вы еще не отравились, то, вероятно, и не отравитесь.

— Премного благодарен.

Через тяжелые зеркальные двери я прошел в галерею, уже чувствуя пустоту в той части души, которую занимал Мартин. Не то чтобы у меня больше не было друзей — имелась целая стая собутыльников, дружков-приятелей. Двое из них, Хикори и Айриш, работали у меня помощниками и подмастерьями. Хикори был примерно моих лет, а Айриш намного старше. Тяга к работе со стеклом нередко возникает в зрелом возрасте, как у сорокалетнего Айриша. Но порой, как в моем случае, это увлечение, подобно первым словам, приходит так рано, что и не вспомнить.