Ефимков быстро встал, двинулся к замполиту и чуть не обнял его в бурном порыве.

— Спасибо, товарищ подполковник, спасибо вам человеческое от всей души, что поддержали, — трубно заговорил он и покраснел. — Увидите, что Ефимков не только ошибки делает, но и исправлять их умеет.

Оботов ушел, а Кузьма еще долго повторял теоретические расчеты слепой посадки…

— Через неделю мы расстанемся, Боря, — сказала Наташа. Ее широко раскрытые глаза смотрели куда-то поверх Спицына, — должно быть, на дверь библиотеки, ее неплотно притворил за собой один из последних посетителей.

Шел уже десятый час. Библиотеку полагалось закрывать. Спицын смущенно перелистывал страницы восьмого тома Чехова. Он принес его сдавать, и Наташа уже вычеркнула книгу из формуляра, но томик еще продолжал лежать на столе, и пальцы лейтенанта переворачивали страницы.

— Значит, уезжаете?

— Через неделю.

Наташа бесцельно переложила с места на место зеленую ручку, подула на стол, хотя ни одной соринки на нем не было.

— Так скоро?

— Да.

Спицын вздохнул. Он не обладал счастливой способностью быстро сходиться с людьми, а с девушками был особенно робок и нескладен. Борис нередко завидовал Пальчикову: у того и речь бойкая и шутка всегда наготове. Даже с Наташей, а к ней его очень потянуло за эти дни, он был неразговорчивым. Сегодня одна из последних встреч. Скоро проходящий поезд заберет эту девушку и увезет далеко-далеко.

— Я вам напишу, обязательно напишу, — решительно сказал Спицын, — про то, как у нас тут в Энске жизнь пойдет. И про себя, и про Колю Пальчикова, и про всех. А вы ответите?

Наташа молча кивнула.

— Я буду радоваться каждой весточке, — загорелся Борис и покраснел оттого, что заговорил откровенно. — Правда, Москва большая — метро, парки, театры. Там у вас друзей найдется много.

— Они у меня теперь не только в Москве, — перебила Наташа.

Борис благодарно улыбнулся.

— Спасибо. Значит, помянете и меня вместе с нашим Энском.

— Вспомню, Боря, — тихо отозвалась Наташа, поправляя слегка растрепавшиеся волосы. — И прогулку под ночными звездами на лыжах вспомню и вашу готовность улететь на Луну.

У Спицына гулко заколотилось сердце. Он перестал листать книгу, отложил ее в сторону.

— Поставьте на полку, — попросил он.

— Давайте, — охотно согласилась Наташа и поспешно отнесла томик, словно он был помехой в их плохо завязывавшемся разговоре.

— Наташа, — заговорил лейтенант. — Знаете, я о чем подумал… Вот вы уедете и обещания своего не исполните.

— Какого?

— Вы обещали мне что-нибудь сыграть на пианино.

Наташа несмело тронула лейтенанта за рукав шинели.

— Хотите, сейчас? Клуб сегодня пустует, мы проберемся к пианино, как два заговорщика. Идет?

Узким коридором прошли они в пустой, полутемный зрительный зал. Пианино стояло на сцене. Туда нужно было подниматься по узким ступенькам.

Борис легко вскочил первым и протянул девушке руку.

— Осторожнее, здесь темно.

Как жалко, что до сцены всего шесть ступенек! Вот была бы лестница крутая, высокая — и он вел бы Наташу на самую вышину, заботливо, нежно. С неохотой Борис отпустил ее руку.

— Нет, подождите, — капризно произнесла девушка. — От меня отделаться не так просто. Вам еще придется подержать мою шубу…

— А вы не простудитесь, здесь холодно?

— Да что вы! Какой же музыкант, даже самый начинающий, играет в шубе!

Девушка сбросила шубку прямо ему на руки и осталась в черном шерстяном платье, еще больше подчеркивающем белизну ее лица, волос, рук. Спицын бережно принял шубу, сохраняющую тепло ее тела, и осторожно, на некотором отдалении, держал ее, словно эта была дорогая хрупкая вещь, способная при неосторожном обращении разбиться.

Скрипнула крышка инструмента. Наташа опустила на клавиши руки, откинула голову. И вот струны зазвенели.

Спицыну показалось — музыка пришла откуда-то издалека. Была она задумчивой, мягкой. Он представил: «Должно быть, так плещется море, тихо и спокойно, в ясное безветренное утро под лучами солнца, или журчит в камнях ручеек, или шелестит весенняя листва…»

Пальцы девушки то замедляли, то ускоряли бег, взлетали вверх над клавиатурой и, помедлив, опускались на нее вновь.

Но вот Наташа взяла несколько бурных аккордов. Они сильно раскатились по залу, на смену безмятежным, ласкавшим ухо звукам метнулась целая буря. Так бывает, когда небесные тучи с громом и молнией обрушиваются на землю потоками проливного дождя. Были здесь и гнев, и призыв, и борьба. Потом звуки стали слабеть. И вот все закончилось мягкой, замедленной мелодией, грустной и радостной в одно и то же время. Наташа оторвала руки от клавишей, тихо положила их на колени.