Галина Сергеевна открыла дверь и перешагнула порог. Бросив на диван портфель, она стала расстегивать круглые коричневые пуговицы пальто. Кузьма Петрович сидел на стуле между шкафом и этажеркой с книгами. Наклонив голову, он с силой вдавливал большими пальцами клавиши и негромко с хрипотцой подпевал:

— Ты пришел сегодня раньше меня, — обратилась к нему жена, осторожно и неуверенно улыбаясь, — просто небывалый случай.

Ефимков мотнул головой.

— Отлетался рано — и до дому сразу.

Пристально поглядев на мужа, Галина Сергеевна недоуменно пожала плечами.

— Обычно ты приходишь в сумерки.

— А сегодня взял да и пришел раньше, — недовольно нахмурился Кузьма Петрович. — А тебе, Галю, уже и не по душе?

Говорил он рассеянно, глуховатым, ломким голосом. Галина Сергеевна подняла голову. Увидела у мужа тоскливые глаза, прорези морщин на лбу. «Нет, определенно что-то случилось», — окончательно утвердилась в своем предположении Галина Сергеевна и почувствовала, как всю ее захлестывает тревога.

— Что с тобой, Кузя? — спросила она, приблизившись.

Правое плечо Ефимкова поднялось вверх и тотчас же опустилось, словно кто-то взвалил на него непосильную ношу. Капитан попытался улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, растерянной. Нет, Кузьма не умел скрывать перед людьми решительно ничего: ни своих радостей, ни обид.

— Твоя неприятность связана с военной тайной? — настойчиво допытывалась Галина. И, как обычно, он не выдержал, перестал запираться.

— Нет, Галю. Особой военной тайны здесь нет. Просто твоего мужа сегодня зверски обидели, сказали, что он плохой летчик и тянет назад всю эскадрилью.

— Кто же это сказал?

— Человек, от которого я меньше всего ожидал. Мой лучший друг, Сергей Мочалов. Произнес это громогласно, при всех моих подчиненных. От него же я узнал, что являюсь кем-то вроде Митрофанушки.

— Да как он смел! — вспыхнула Галина Сергеевна.

— Вот и я думаю, как он смел! — подхватил капитан. — Тоже друг!

Галина Сергеевна чуть отступила назад и ладонями охватилась за виски, словно у нее внезапно заболела голова.

— Постой, постой, — произнесла она, напряженно думая. — А что он говорил еще?

— Кто? Мочалов?

— Ну да.

— Всякое говорил, — мрачно понурил голову Кузьма Петрович, — что я безнадежно отстаю в теории. Новую технику плохо знаю. Ну и все такое прочее.

Галина Сергеевна выпрямилась. Уголки ее губ поползли вниз в разные стороны.

— Горькие слова, Кузьма. А как ты полагаешь, есть в них правда?

— Правда? — озадаченно переспросил Ефимков. Вопрос жены прозвучал для него неожиданно. В самом деле, за те часы, что прошли после разбора полета и резкого выступления Сергея Мочалова, он успел о многом подумать. Обида жгла душу. Кузьма вспомнил фронт, дни, прожитые с Сергеем в одной землянке, совместные вылеты на штурмовку и то, с какой заботой справлялся он всегда по радио в воздухе о состоянии друга в бою. Вспоминал Кузьма их переписку. Она не прекращалась все годы, пока Мочалов учился в академии, и была по-мужски грубовато-нежной. Вспоминал, какими искренне-откровенными были они всегда. «Как же он мог, как он мог так меня оскорбить?» — думал Ефимков с горечью. Но ни разу не задумался Кузьма, была ли правда в словах Сергея. Сейчас об этом спросила жена. Ефимков с шумом пододвинул стул, поставил на него аккордеон и, заложив руки в карманы, заходил по комнате.

— А какое мне дело, сколько процентов правды в его словах! — почти закричал он. — Что я, бухгалтер, чтобы процентами этими заниматься. Он на дружбу нашу не посмотрел, на славу мою командирскую… Вот с чего душа заболела!

— На славу, говоришь? — с ожесточением повторила за ним Галина Сергеевна. — Может, ты еще про Золотую Звезду Героя скажешь? Да, она хороша тебе для парадов или в тех случаях, когда ты, большой, рослый, идешь по городу и она блестит у тебя на груди. Или когда ты сидишь в президиуме на торжественных собраниях. Все это так. — Галина понизила голос, глаза ее стали осуждающими. — Только помни, Кузьма, на одной Золотой Звезде далеко не улетишь. Учиться надо, расти, а ты… — она махнула рукой, отошла. — Хорошо тебе Мочалов сказал про это, пусть и резко. Эх, Кузьма, Кузьма, призадумайся.

Ефимков тяжело опустился на стул.

— Галю, послушай меня и пойми. Я же не от всего отказываюсь. Да, я действительно плохо выполнил задачу, потому что не поверил в новый прибор, а не поверил потому, что плохо его знал. Но зачем Сергей, мой старый друг, мой нынешний командир, говорил обо мне в самых обидных словах? Молчал, молчал и сразу так рубанул.

Кузьма сбивался. Ему трудно было говорить от переполнявшего его волнения. А жена смотрела на него молча, прямо, и черные продолговатые глаза были наполнены болью. Ефимков не прочел в них одобрения.

— Кузьма, ты не прав, — сказала она уверенно. — Мочалов говорил тебе об этом при первой встрече, здесь, у этой этажерки с книгами.

Ефимков удивленно посмотрел на нее.

— Здесь, у этажерки с книгами?

— Да, здесь.

— Галю! Да неужто то был серьезный разговор? Он же тогда мне шуткой сказал, а разве меня так проймешь?

Галина Сергеевна развела руками.

— Как же тебя пронимать прикажешь? Мягко — не доходит. Резко — действует, но ты приходишь в ярость. А золотой серединки тут нет и не может быть.