— Ты часть оставь себе, положи на счет в банке, а говорить никому ничего не надо — как и раньше. В понедельник позовем строителей. Обычное дело: простаки деревенские, хранят деньги в бумажном пакете под кроватью. Они только рады будут — ни тебе налогов, ничего.

Кев был в шоке. Святой Барт — знаток черного рынка.

— Благодаря твоему очень щедрому пожертвованию мы соорудим большую пристройку, и если Маэлла нарожает кучу маленьких Кеннеди, всем хватит места.

В реку с моста упал камень, но Кев Кеннеди даже не вздрогнул, и зрачки его не расширились от страха.

Он купил пакетик мятных леденцов: на той неделе Джуди Хикки ему попеняла, что от него несет чесноком — ей, конечно, нравятся разные запахи растительного происхождения, но вовсе не хочется три часа сидеть рядом с чесночной губкой в тесном мини-автобусе. Чудная она, эта Джуди. Если бы он с ней в Дублине познакомился, ни за что бы не подумал, что она из Ратдуна — совсем она из другого теста. Как-то он обмолвился об этом, и Джуди ответила: посмотрел бы на себя. Худой, бледный, рафинированный юноша-протестант — таких у нас разве встретишь?

Но Джуди не права: в Западной Ирландии полно протестантов. Они такая же неотъемлемая часть любого города, как холмы, таксофонные будки и небольшие, уютные церкви, где почти нет прихожан, и которые кажутся еще меньше рядом с нарядными католическими соборами, где яблоку негде упасть. Но что толку объяснять ей, что она сама — темнокожая почти цыганка, живущая во флигеле у ворот неподалеку от Большого дома, которая выращивает травы и работает по будням в дублинской лавке здоровья, — куда большая экзотика. В средние века — о чем он сказал ей однажды — ее бы сразу, без лишних вопросов сочли бы за ведьму и сожгли на костре. Джуди мрачно ответила, что если учесть, куда страна катится, такое вполне может случиться и в наши дни, так что не стоит шутить на эту тему.

От него несло чесноком, потому что он очень хорошо пообедал в ресторане. Так всегда бывало по пятницам: он вернется домой лишь ближе к ночи в воскресенье, когда и на ужин времени не останется, поэтому только в пятницу у них была возможность пообедать в ресторане и как-то компенсировать упущенный отдых на выходных. Конечно, есть и другие дни недели, но в будни все несколько иначе: на следующий день надо на работу, и главное, на выходных будто времени больше — и настроение другое, словно ждешь чего-то особенного. Ему было ужасно жаль уезжать на выходные из Дублина, и страшно не хотелось отправляться домой на «Лилобусе».

Руперт ни разу в жизни не спорил с отцом. И мог припомнить лишь три случая, когда выразил несогласие с мамой. Это было еще в ту пору, когда он учился в частной школе, и она трижды обращалась к директору с письменной просьбой удостовериться, что в спальнях проветривают как следует. Он один так общался с родителями. Все остальные, кого он знал, обижались и прощали, любили, ненавидели, кричали и ругались, или горой стояли за своих. И ни у кого на свете не было таких вежливых, учтивых и отстраненных отношений, основанных исключительно на чувстве долга — и столько ярости в душе, при полной невозможности ее выплеснуть.

На самом деле, он им совершенно не нужен — вот в чем все дело, думал Руперт; и они ему не нужны, хотя он желает им всего самого доброго. Тогда зачем вечно притворяться? И ему, и всем от этого только хуже. Руперту казалось, что ему даже трудней, чем родителям — все-таки они уже доживают свой век, а он жить еще не начал, и при таких обстоятельствах, не начнет.

Когда Руперт решил бросить юридический факультет, никто ему не перечил. Он стажировался в одной дублинской фирме, ходил на лекции в Юридическом обществе и одновременно учился в Тринити-колледже. Нагрузку неподъемной не назовешь — многие легко с ней справлялись, но Руперт даже не попытался взяться за учебу. Ни в одном из учебных заведений. Как ни странно, больше всего ему нравилась работа в офисе. Он с превеликим удовольствием исполнял обязанности клерка — хотя по мнению Ди Берк, которая сейчас там проходит практику, работа жутко нудная. В Тринити у Руперта друзей почти не было, что его удивляло, ведь в школе он запросто сходился с людьми. Однако в университете атмосфера была совсем иная, и он оказался оторван от студенческой жизни.

Провалив экзамены за первый курс, он ехал на выходные домой с тяжелым сердцем. Он не пытался оправдываться — просто извинился как перед доброжелательными, но посторонними людьми; отец его выслушал как доброжелательного, но постороннего человека. Они с отцом сидели по разные стороны стола, a мама смотрела то направо, то налево — на того, кто говорил.

Руперт сказал, что родители зря потратили на него столько денег, что он позорит отца и его профессиональную репутацию. Отец отмахнулся: помилуйте, студенты часто не справляются с нагрузкой на первом курсе, нет причин для беспокойства; ряд величайших адвокатов признавались, что не отличались прилежанием в учебе. Не нужно жалеть ни о чем, это неизбежные издержки взросления и привыкания к свободе. В следующем году будем посерьезнее, возьмемся за ум, за учебу, верно?

До позднего вечера Руперт объяснял им, что не чувствует себя в своей тарелке. Что не об этом мечтает. Он сомневался, что увлечется профессией, когда работал у отца; и без удовольствия работал в той дублинской фирме, где проходил стажировку — ему нравились только отдельные рутинные моменты. У него не возникало интереса ни к юриспруденции, ни к судопроизводству. Очень жаль, что так вышло, но лучше прояснить все сейчас, чем откладывать на потом, разве нет? Они согласились: да, так разумней. И спросили, что же именно ему по душе. Он толком ответить не мог; он был так уверен, что ему понравится учиться в Тринити на юридическом, что ни о чем другом не думал. Его интересуют дома, интерьеры. Так разве сложно поступить в архитектурный? Но он не хочет учиться на архитектора, и вряд ли захочет, с отчаянием объяснял Руперт. Он лучше поищет работу. Понять этого родители не могли: им казалось, что без корочки Руперт никуда не устроится. Когда его приняли на должность младшего помощника в каком-то агентстве, они сказали, что если там ему нравится, то они рады за него; как всегда, никакого недовольства, лишь вежливый интерес посторонних людей.