У Мухтолова появилась даже нехорошая мысль, что он не один в пустой квартире, что тут еще кто-то спрятался и, пока он ходил в детскую за аквариумом, этот кто-то отпил немного коньяка из бутылки. Схватив кухонный нож, он пробежался по всем комнатам, зажигая везде свет, заглянул в ванную, в туалет и в чулан. Но посторонних в квартире не обнаружил.

Вернулся на кухню, опустился устало на стул и снова приложился к бокалу.

…Коньяк кончился. Красиво уйти из жизни не получилось. Оставалось ерзать на жесткой табуретке и пялиться в обвалившуюся местами кафельную плитку. Время тянулось непривычно медленно. Мухтолова с каждой минутой все сильнее мучило желание выпить еще.

Сравнить это можно было лишь с любовным томлением, когда безумный влюбленный готов не есть, не спать, бежать сломя голову в ночь с одной лишь мыслью – встретить даму своего сердца. Не выдержав этой моральной пытки, Мухтолов вскочил, решительно закрутил все газовые краны и кинулся в комнату. Там, на столе, на видном месте перед телевизором, лежала в конверте его предсмертная записка жене и остатки денег – все, что осталось от его тайного и неудачного бизнеса. Деньги он благородным жестом решил оставить своей будущей вдове вместе с мягкими упреками в непонимании и душевной черствости, а также детям, которым в скором времени предстояло стать сиротами. Трясущимися руками вскрыв запечатанный конверт, Мухтолов вытряхнул на полированную поверхность стола зеленые американские купюры. Их было ровно десять. Разложив их веером, Мухтолов после недолгой душевной борьбы жадно схватил одну и сунул в нагрудный карман рубашки. Почувствовав легкий толчок в сердце и прилив головокружения, он бодро вскочил на стул, рывком раздвинул шторы и открыл балконную дверь. Не хватало еще умереть раньше времени, не надравшись напоследок, умереть глупо, когда в кармане лежат деньги и до ближайшего круглосуточного магазина бежать пятнадцать минут! Нет-нет, он сведет счеты с жизнью, но не теперь, не сейчас…

Вернувшись в квартиру минут через двадцать с двумя бутылками, нежно прижатыми к животу под потертой джинсовой курткой, Мухтолов снова принял меры предосторожности, заперев входную дверь на цепочку, и расположился на кухне.

На этот раз (гулять так гулять!) он купил бутылку коньяка «Мартель» с летящей ласточкой на этикетке, с серебряной завинчивающейся пробкой, на которой так же изящно наискосок была выгравирована волшебная надпись: «Produced and bottled in cognac france», из-под которой тонкая шелковая ленточка с теми же витиеватыми латинскими литерами спускалась прямо к круглой серебряной нашлепке-печати, которую следует сорвать, для того чтобы откупорить напиток…

А сама бутылка! Как гладко она лежит в руке, как легки ее формы, как изгибаются по бокам три хрустальные грани, словно крылья. Ее этикетка цвета кофе с молоком вся покрыта едва заметными шоколадными силуэтами той же ласточки, застывшей в стремительном полете, а внизу она опоясана тонкой серебристой лентой, на которой тонко выведено каллиграфическим почерком имя создателя, отца-родоначальника этого божественного нектара. Слава, слава этому неизвестному для простых смертных господину Т. Е. Ф. Мартелю. Кем был ты? Что подвигло тебя в 1715 году растворить янтарь и мед, смешать и превратить их в напиток?..

Стой же ты во главе стола!

А вторая бутылка? Вторая бутылка… Иди же и ты сюда, вторая любимая подружка – редкая гостья, волшебная пери, звездная фотомодель, сошедшая прямо с подиума в грязную и сирую кухню спившегося молодого физика, согласившаяся разделить с ним его последнюю ночь этой жизни, пришедшая утешить и подбодрить его в тяжкую годину. Ты так же прекрасна, как и первая гостья. Вы обе – француженка и шотландка – будете с ним в тот момент, когда закроются его глаза, упадет на стол отяжелевшая голова и «пока смерть не разлучит нас…»

…Пропев мысленно оду крепким спиртным напиткам импортного производства, Мухтолов переместился подальше от открытых конфорок газовой плиты в угол кухни, на такой же жесткий, как табурет, но все же более удобный угловой диван. Сквозь прорехи в дерматиновой обивке дивана вылезал пожелтевший от старости поролон, служивший удобным убежищем для тараканов. Ну все, теперь можно было снова начать умирать. Процесс переселения в мир иной обещал происходить легко и комфортно.

Подумав, с чего начать, с коньяка или с виски, Мухтолов решил сразу откупорить обе бутылки. Ведь кто знает? Начнешь с одной, а вдруг смерть подкрадется незаметно и наложит костлявую лапу на содержимое второй бутылки? Обидно будет помереть раньше времени, не попробовав всего, на что уже потрачены деньги.

Плеснув себе для начала коньячку, Мухтолов выпил сразу половину бокала жадными глотками и закрыл глаза. Мысли его плыли красиво и ровно. Даже удивительно ровно для человека, решившегося на такой крайний шаг. Самоубийца мысленно прощался с супругой и детьми, с бывшими друзьями и коллегами по работе, с немногочисленными родственниками, с которыми еще не успел окончательно поругаться и прекратить всяческие отношения. Он представлял, как все вышеперечисленные люди станут плакать, ахать и охать, узнав о его преждевременной кончине. Немалое чувство удовлетворения в эту картину собственных похорон добавляло и сознание того, что предсмертное письмо, несомненно прочтенное сотрудниками внутренних органов, приведет их прямо в кабинет к тому самому руководителю, который втравил безвременно ушедшего молодого, талантливого, перспективного, подающего большие надежды физика… нет, лучше – подающего большие надежды русского ученого в криминальную торговлю ураном…

Из кабинета арестованного, плачущего и дающего против самого себя показания начальника Мухтолов мысленно перенесся в свою квартиру, где увидел жену свою, сидящую на диване и читающую его предсмертное письмо. Вид у жены был печальный. Ее явно мучили угрызения совести, хотя Мухтолов всячески постарался сгладить тон прощального письма и не попрекать супругу слишком уж сильно.

Вообще, изливая на бумаге свои мысли и чувства, самоубийца постарался придать общему тону письма торжественность и некоторую вневременность, потому что, по его замыслу, предполагалось, что это письмо еще будут читать его дети – не сейчас, разумеется, но когда вырастут и все поймут, – и, в гроб сходя, Мухтолов постарался их благословить, как Державин Пушкина, и передать завет вести себя хорошо, жить честно, трудиться в поте лица, заботиться друг о друге, любить друг друга… и т. д., и т. п. Он живо представил себе эту картину: взрослый шестнадцатилетний сын в костюме, в галстуке, с дипломом об окончании средней школы в руке и его взрослая дочь-студентка в очках, с сигаретой сидят рядышком на диване. Декорация та же: зал квартиры Мухтоловых. Входит постаревшая и поседевшая жена, похожая на бабушку из рекламного ролика про домик в деревне. У жены седые букли замотаны в фигу на затылке, из одежды на ней бесформенное синее платье с белым воротником домашней вязки. В руках она держит шкатулку, в которой все эти годы хранила прощальное письмо мужа. Она достает это письмо и в волнении протягивает его сыну со словами: прочти это вслух. Сын читает, запинаясь в трудных местах. Дочь и жена слушают. Пауза…