— Ну, к Лаврушке его и веди. Потом мне доложите.

Безобразов странно покривился, зыркнул на владыку, будто сомневаясь, говорить ли при нем, но потом махнул рукой и произнес:

— Некого вести, Михайло Борисович! Мертвым нашли мы того гонца. Прямо около стены.

— С той стороны или с этой? — быстро спросил воевода. — Где убили?

— По другую сторону, — Безобразов кивнул в направлении крепостной стены, что была видна из окошка митрополичьей кельи. — Возле слухов и убили — в ворота постучать не успел. Наши вылазку делали — вот его и нашли. Помер, можно сказать, на руках у них…

— Лаврентию сообщили?

— Он уже там.

Шеин стоял рядом с Логачевым и несколькими стрельцами возле тела москвича — мужчины средних лет, которого вернувшиеся вылазные люди перенесли в крепость и уложили возле стены.

— Ты его ждал? — кратко спросил воевода сокольничего.

— Ждал, — после небольшой заминки кивнул Лаврентий.

— Что он вез тебе?

— Того наверняка не знаю! — отчего-то выказал раздражение Логачев. — Думаю, письмо от одного надежного человека, что при государе состоит. Кто таков, потом расскажу тебе, Михайло Борисович. Извини, на людях не стану. И так, видишь, как у нас… гонцов-то встречают.

— Вижу, — Михаил мрачно рассматривал тело. Зачем-то откинул полу кафтана, пропитанную кровью, и взглянул на рану. Отверстие было совсем небольшое, как от очень узкого лезвия. — Странно. Будто бы гишпанской рапирой кололи. У нас таких нет, да и у поляков не примечал.

Логачев усмехнулся:

— Не гадай. Нож-то остался — гонец за него ухватился и, видно, в судороге стиснул так крепко, что убийца вырвать не сумел.

Шеин недоверчиво покачал головой:

— Так-то уж и не сумел! Оставлять такой след в теле — это ж с головой себя выдать… Должен был, обязан был убийца нож забрать, чтоб подозрение на себя не навести.

— Верно мыслишь, — сумрачно кивнул Логачев. — Да не так все, может, было… Слышал же: умер гонец на руках у наших. Стало быть, наши уж шли из крепости, как его ножиком ткнули… Нет, воевода: просто не успел лиходей ножик забрать. Или растерялся. Побоялся, что приметят его, вот и сбежал быстренько, пока не заметили. Ведь светало уже…

— То есть, думаешь, спугнули его?

— Именно так.

— И люди, конечно, никого не видели, — не столько спросил, сколько утвердительно сказал Шеин.

Логачев как-то странно передернул плечами, потом вытащил из-за пояса небольшой сверток и подал воеводе:

— Вот.

В куске рогожи оказался нож. Обоюдоострый, узкое, тонкое лезвие. И необычно красивая рукоять — роговая, отделанная серебром и перламутром.

— Ах ты, бес лукавый! — Шеин взял оружие и минуту пристально его рассматривал. — Ей-богу, видел такой у кого-то!.. А вот у кого?

— Посмотри с другой стороны рукояти, — глядя куда-то в сторону, почему-то очень тихо проговорил Логачев. — Посмотри: там буковки есть… Только не наши они.

Михаил повернул нож и прочитал выгравированные на серебре две буквы: MF.

Два месяца длится осада. Два месяца русские и поляки испытывают друг друга в нескончаемом противостоянии. И гарнизон Смоленской крепости, численность которого в сравнении с армией польского короля несравненно мала, раз за разом одерживает верх…

Штурмовать стены враг давно уже не решается. Идет война петардная — хитроумная война, в которой каждый старался перехитрить другого. Поляки раз за разом пытались, прорыв подкопы, подобраться к стене, чтобы подорвать ее возле основания. Осадные люди те подкопы обнаруживали, закладывали свои петарды и взрывали подземные тоннели вместе с теми, кто их рыл.

Эта подземная война — первая в Истории! — была изнурительной и тяжкой.

Наступила середина ноября. Было уже холодно. Очень холодно. Близились настоящие морозы, и, ночуя вместе с пушкарями возле стены, у костра — он тогда нес караул, — Колдырев для тепла завернулся в широкую овчину. Ее принесла Катя… но, в конце концов, она всем приносила теплую одежду, воду, хлеб, особенного ничего в том не было, только что эта овчина была особенно теплой, сшитой из четырех бараньих шкур и очень аккуратно, чисто расчесанной. Он заснул крепко и не сразу проснулся, ощутив, как кто-то не сильно, но настойчиво встряхивает его за плечо.

— Что?! — вскинулся Григорий.

— Тс-с-с!

Угасающий костер почти не давал света, но в высоком холодном небе желтела долька луны. Она обрисовала тонким белым контуром высоко поднимавшуюся над головой крепостную стену и на фоне этой стены — голову в поблескивающем сталью шлеме.

— Фриц? Ты что? — хриплым спросонья голосом спросил Колдырев, ежась от холода. — Случилось что?

— Случилось! Я сейчас в слухах был…

Фриц сказал это на немецком, только слово «слухи» произнес по-русски. Очень смешно. У него получилось «слюхи».