Уезжать должны были пятеро.

— А кто хочет еще работу, поинтересней этой?

Предлагаемая работа была следующим уровнем, который приближал, по всей видимости, к конечной цели. Пуляев ждал, когда кто-нибудь примет предложение Охотоведа первым. Но не дождался.

— Я предлагаю тебе и тебе. Вы больше всего соответствуете. Можете отказаться, но не советую, — захохотал бог и повелитель.

— Я иду, — согласился Офицер. — Только вот с деньгами как?

— Хочешь гарантий? Это естественно. Заедем в любой населенный пункт на трассе, положишь деньги в сберкассу. Оставишь себе на прожитье. А ты, Пуля?

— А я тебе доверяю.

— Слышишь, Офицер? Пуля доверяет.

— А я лучше положу.

— На меня?

— На счет в сберкассе.

— Дело хозяйское.

— А для кого мы это все делали, начальник? Кто тут будет жить-то? Богатые люди, чтобы слушать вой собак на болоте и медитировать?

— Здесь будут жить просто люди. Те, кому нужно выжить. А медитации у них — дело прошлое.

Первая машина с «отдыхающими» появилась под вечер. Из кузова спрыгивали на землю, подавая друг другу руки, обитатели дна. Пуляев не раз видел их в городе. Они были все на одно лицо, но ему казалось, что кого-то он встречал, кому-то отдавал пустую бутылку из-под пива. Опасливо озираясь и перешептываясь, они разбредались по указанным помощниками Охотоведа домикам, получали постельное белье, шли в баню и столовую. Мелькнула голова рыжего бегуна.

— Кто-нибудь что-нибудь понимает?

— Чего тут понимать. Топка есть. Мыловарню смонтируют. Хороший бизнес. Мыло, удобрения, скелеты можно медикам отдавать. С внутренними органами напряженка, они токсичны, медики не возьмут. Хотя можно просто на фарш.

— Ценю здоровый юмор, — появился из-за спины говорившего сменщика Охотовед. — Сейчас вторая машина придет, разгрузится, на ней и поедем.

Первым из второй машины выбрался Ефимов…

Пуляев было расплылся в улыбке, шагнул навстречу товарищу по празднику жизни, но осекся. Ефимов прошел мимо, не узнавая его, не оборачиваясь, и вскоре скрылся в хозяйственном домике.

Владимир Иванович Харламов «ставил» безопасность очень большим начальникам. Когда-то на официальном уровне, почти кремлевском, работал консультантом. Потом ушел на пенсию, сладких предложений не принял ни с какой стороны, хотя сейчас мог бы, несмотря на почтенный возраст, работать там, где не посчастливилось в прошлом. Но он и излишним тщеславием не страдал. Хобби у него определенного не было. Подавливал рыбу, похаживал по букинистическим магазинам, пописывал в популярные журналы статьи по агрономии. Нормальный отдых. Политических пристрастий не выказывал, из газет покупал только «Труд», включая воскресное приложение. Было бы неправильным считать, что никто не интересовался его нынешними привычками и пристрастиями, а также кругом знакомств. Владимир Иванович почти не пил, семье небольшой не мешал, но и не помогал по большому счету, а все время, свободное от хлопот и бытовых неизбежностей, проводил летом на своей даче в Рассказовке, а зимой в своей, и только своей, однокомнатной квартире на Большой Ордынке, где его и посетил в дни неопределенного времени года генерал одного из управлений Главной безопасности, которое по-прежнему именуется цифрой.

Дело было утром, проговорили они полдня, о чем — неведомо, а вечером Владимир Иванович уехал в. «Красной стреле» в город Ленинград. И если он согласился «ставить» безопасность артисту Иоаннову, апологету педерастии и распада, «Внучку разврата», как он именовал себя на афишах, значит, на то были важные государственные причины.

Официально безопасность Иоаннову обеспечивала вся триада полицейско-фискальных служб Питера. Харламов должен был внести в процесс элемент творчества, именно того, чем мастерски владели убийцы, непойманные и жестокие. Это был террор. И острие его, направленное на солдат идеологической армии пока еще шаткой, но уже твердеющей государственной машины, на противоестественных и бесталанных баловней и баловниц судьбы, наносило удары в самое сердце этой машины, в ее пламенный мотор. И тем более страшна была безнаказанность террористов и бессилие власти, о чем уже не надрывалась даже, а хрипела, сорвав голос, четвертая власть.

Отговорить артиста от выступления оказалось невозможно. О том, что он получил предупреждение, знала вся страна. Аншлаг был полным. Билеты продавались с рук по тысяче долларов. Прямую трансляцию по телевидению удалось запретить, радио собралось присутствовать в полном составе — все каналы, все ведущие, свои и чужие. «Информ-ТВ», так удачно присутствовавшее при кончине плясунов-пейнтболистов во Всеволожске, считалось фаворитом. Предполагалось, что через СМИ в конце концов будет передан манифест, или взята ответственность, или что-то в этом роде. То есть совершенно никто не сомневался, что, несмотря на все меры предосторожности, Иоаннов будет убит, убит талантливо и именно в «Праздничном», как и было обещано в предупреждении.

На совещании, которое собрал лично начальник УВД города в кабинете директора «Праздничного», Владимир Иванович обнаружил кое-кого из своих старых знакомых, но виду не подал, сел скромно в свое кресло.

«Праздничный» — дворец для зрелищ и мероприятий, построенный много лет тому назад именно к празднику. Полторы тысячи мест, оснастка и оборудование несколько устаревшие, но надежные. Персонал устоявшийся, зарплаты не большие, но и не маленькие. От звезд кое-что перепадает. Администрация — прожженные эстрадные деятели. Акционеры и учредители. Прокачивались версии их участия в деле. Связи и знакомства. Более того. Всех начальников «Праздничного» генералы шоу-бизнеса и их покровители вывозили на «стрелку». И не один раз. В ФСБ лежали распечатки всех разборок, допросов и переговоров. После чего вопрос и стал, собственно говоря, решаться на правительственном уровне. Видимо, на «политбюро» и было решено «просвечивать» дело, «решать вопросы», но оставить в «бригадирах» Зверева, формально поставив над ним множество наблюдающих и начальников, естественно, давать и выделять все, что он ни попросит. Когда доходит до настоящего дела, то все решают капитаны и лейтенанты, а чаще всего рядовые.