— И у меня есть. И горошек, и портвейн. А шампанское у тебя есть, Потапыч?

— Рябина на коньяке есть. Это лучше.

— Нет. Без шампанского я не приучен.

— Да ну его. У меня елка есть. И студень. Знаешь, сколько у меня студня? — При воспоминании о студне он погрустнел. — Ладно. Давай шампанского. И хурму, и шпроты. Денег тебе дам. Подожди…

— Да я халтуру сделал, дед. Хочешь, я тебе сам денег дам?

— Нет. Пусть все по-честному. — И Хоттабыч пошел за деньгами.

Айболита, влекомая роком, взяла из шкатулки ровно половину сбереженного. На оставшееся можно было жить бесконечно. Хоть месяц. Хоттабыч взял из шкатулки пятнадцать рублей, подумал и добавил еще червонец.

— Ты, это… Бабу, что ли, пригласи какую. Ну пусть сидит просто. Закуски двигает…

— Ты рассказывай, рассказывай, не смущайся, — кивнул согласно Зверев Пуляеву. Он явно заинтересованно слушал рассказ.

— Будет тебе баба, дедушка, блондинка с косой, — пошутил Телепин, а говорить этих слов сейчас вовсе не следовало.

Но едва колдун слетел по лестнице вниз, едва показался с авоськой во дворе, Хоттабыч растворил окно и крикнул:

— Эй! Не надо бабы.

— Чего? — воскликнул изумленно остановленный на бегу Телепин.

— Не надо бабы. Лучше возьми еще бутылочку…

— Будет тебе бутылочка, старичок!

Хоттабыч сел за стол, обхватил руками голову и вдруг запел: «Долго нас девчонкам ждать с чужедальней стороны… мы не все вернемся из полета-а-а! Воздушные рабочие войны…»

…Проснулся Хоттабыч в восьмом часу вечера оттого, что над ним стояли двое. Света в комнате не было, занавеска задернута, и только блик лампочки из коридора отмечался на елочном шаре.

«Ну вот и конец. Две судьбы моих, лихая да нелегкая. Квартира, несомненно, захвачена врагом, и сейчас вот возьмут меня под белы ручки и потащат к офицеру. А-а-а!» — очнулся Хоттабыч.

— Ты, что ли, делопут?

— Новый год проспишь. Вечер.

— Привиделось мне тут. Двадцать лет, как побоище не снилось. Решил, что вы германцы. Хорошо, что обороняться не начал.

— Ты, старик, недалек от истины. У нас гость из Литвы. Ларинчукас. Поздоровайся, Йонас. Это художник, старик. Только что из Паневежиса.

Хоттабыч встал, зажег свет. Оказалось, без десяти восемь…

— Ты фамилию правильно запомнил? Ларинчукас?

— Как он назвал, так я и запомнил.

— Хорошо. Излагай дальше. Включил Хоттабыч свет…

…Оказалось, без десяти восемь.

— Давай, дед. Ждем. Посмотришь, как мы там все уготовили. Угораздили всякое.

Избавленный от одиночества новогодней ночи и еще до конца не осознавший, что случилось или случится, чему быть, а чему миновать, в радости даже какой-то он стал одеваться. Влез в костюм. Потом нашел свои медали и надел их. «Даешь 50 лет победы над фашистской Германией!» — сказал он явственно. Любовно осмотрев запасы студня, он выбрал наилучший из оставшихся, в тарелке слева, сверху положил котлет, прихватил две четвертинки и вышел к Ларинчукасу и колдуну.

Стол содрогался от великолепия. Ларинчукас привез мясо и ветчину, а также черносмородиновое-крепкое.

— Неужто еще делают? — не поверил полувдовый старик.

— Это же наше натуральное вино. Давай попробуем. — И они стали пробовать.

Ларинчукас был говорлив. Телепин изображал веселость, а Хоттабыч, привыкший на праздники кушать от пуза, брал с тарелок то одно, то другое, и так бы и шло веселье, а было уже двадцать два часа ноль пять минут, но тут Телепин стал просить рассказать Хоттабыча, за что он получил медали.

— Да что сегодня, День Победы, что ли?

— О! Победа! — воскликнул Ларинчукас.

— Расскажи, — настаивал Телепин, желая привести старика в благодушное настроение.

— О, свобода! — ворковал Ларинчукас.

— Расскажи, — упорствовал Телепин.

— О, победа, — шептал Ларинчукас.

— Отстаньте, — окрысился Хоттабыч.

— Расскажи, дед, — наседали оба.

— Расскажи…

— Ну такие дела, что на речке Преголе…

— Да это же моя любимая речка, — поддакивал Ларинчукас.