Утром 8-го октября мы вышли из нашего бокса с пакетом еды для Андрюши Набокова. И с этого дня в нашей больничной жизни началась новая эпоха.

До этого мы были замкнуты друг на друге, на себе, на своих переживаниях. За стеклянными дверьми нашего бокса носились дети, но они были лишь фоном нашей жизни. Мы даже не знали никого из них по имени. Но два дня назад одна из мам рассказала мне об Андрюше Набокове: что перевели в наше отделение мальчика с коклюшем, что мальчик из детского дома. Проходя мимо его бокса, я несколько раз останавливалась на минутку. Мальчик был худенький и не очень уверенно ходил. Ему было пять лет. Медсестра Нина Антоновна сказала, что у него ДЦП – детский церебральный паралич. “Но мальчик хороший, ласковый. Любит рисовать”.

Его бокс был на запоре: дети не должны к нему ходить, чтобы не заразиться коклюшем.

В тот, первый раз, постояв минутку у стеклянной двери и испытав прилив острой жалости к худенькому белобрысому мальчугану, я ушла, не зная, чем могла бы ему помочь…

А сейчас мы торопились к его боксу. Ксюша несла пакет с гостинцами. (“Я сама буду нести!”)

Андрюша стоял посреди палаты и плакал. Света поправляла ему сползшую с руки повязку: “Вот, пол-пальца отчекрыжил! И зачем ты туда лез?”

Около бокса толпились дети. “А знаете, как он порезался?” – Как? – “А вот как!”

Маленький очкарик показал на щель в стеклянной двери: стекло было плохо вставлено – как будто специально для того, чтобы дети засовывали в эту щель пальцы и “отчекрыживали” их.

– А ты сам и виноват! – набросился на очкарика мальчик постарше. – Ты ему туда бумажки просовывал!

Между мальчишками затеялась перепалка, в ходе которой выяснилось: они не только дразнят бедного Андрюшу, дразнят, как котёнка: бумажкой через щель, и просовывая ему всякие штуки. Они ещё, невзирая на запреты и опасность заразиться коклюшем, входят к нему в палату (разумеется, когда этого никто не видит!) и поколачивают Андрюшу, и заставляют его есть бумагу…

А сейчас они с любопытством смотрели на плачущего Андрюшу и было видно, что никому из них его не жалко.

– Мальчики! – сказала я, обращаясь ко всем сразу, но глядя в дерзкие глаза маленького очкарика. – Мальчики, а вы никогда не слышали о том, что Бог наказывает тех, кто издевается над слабыми и больными?

Они все враз затихли и уставились на меня.

“Не знали об этом?” – “Нет, не знал…” – сказал очкарик.

“Теперь знай”.

Я выдержала паузу и сказала: “Андрюша из детского дома. У него мамы нет. К нему никто не ходит. Ему и так плохо. А вы его ещё и обижаете.”

“Нет мамы?!” – они опять все разом загалдели. – “Совсем нет мамы?!”

“Да. Совсем нет мамы”.

Света вышла из бокса. “Есть хочет, – сказала она. – От голода плачет. Но у меня нет! нет ничего!”

“Вот, передайте ему”, – мы протянули пакет.

Она с радостью схватила его. “Набоков! на, ешь!”

И – унеслась в “сестринскую”, к телевизору: там шла 98-ая серия какого-то американского сериала…

Мы стояли у стеклянного тамбура и смотрели на Андрюшу, как он уминает бутерброды. Потом он принялся за яблоко. Яблоко было большим, оно выскользнуло у него из рук и покатилось по полу. Андрюша удручённо смотрел ему вслед. Минут пять он гонялся за ним, зажимал между ногами, но почему-то никак не мог взять рукой. От бессилия и огорчения он плакал. Мы пошли искать Свету. Она помыла яблоко, и Андрюша впился в него зубами.

Рядом с нами стояла девочка с белой косой и васильковыми глазами. Какой-то мальчик, пробегая мимо, стрельнул в неё взглядом и нехорошо выругался. Девочка сказала: “Вот, ругаются”.

– А не ты ли их научила? – спросила я.

Она испуганно распахнула свои сказочные глаза. И – ничего не ответила.

– Ты такая красивая девочка, тебе совершенно не идёт ругаться.

– Я не красивая, – уныло сказала она.

– Ты сказочно красивая. Как Василиса Прекрасная. Неужели тебе никто про это не говорил до меня?

– Нет… – прошептала она.

– Жалко… У тебя такие синие глаза, такая прекрасная коса. Я таких красивых девочек не встречала.

Она ошеломлённо молчала.

– А как тебя зовут?

– Клава.

– И имя у тебя красивое. Старинное и очень редкое.

Удивительно, как ей шло её имя. Конечно, Клава, а не Марина или Юля.

– Сколько тебе лет, Клавочка?

– Девять, – тихонько сказала она.

– Пожалуйста, не ругайся больше, ладно?

Она кивнула. Она смотрела на меня почти с испугом.

Я ободряюще улыбнулась ей.

– И помни, что ты – красавица.

Она кивнула, а в глазах стояли недоумение и недоверие. Я погладила её по густым, мягким белым волосам: “Я правду говорю”.

…Мы стояли у дверей Андрюшиного бокса. Вокруг кишела детвора. Была суббота, дежурили не очень грозные медсёстры и тихая старенькая нянечка. Никто не кричал страшным голосом: “Па-па-ла-там!!!”. Эти крики с первого нашего больничного вечера заставляют нас каждый раз вздрагивать.