Ночью кажется, что лес деревьев входит прямо в комнату… Мы сейчас с Ксюнечкой, кроме “Обезьянки Тото” читаем ещё “Волшебную шляпу” – про муми-троллей. Там есть такой эпизод: когда в доме вырастает тропический лес, прямо внутри дома. Вот и у нас в боксе такой тропический волшебный лес по ночам… Да, Ксюнечка дышит сегодня потише… И я не могу уснуть от радости. Хотя поспать надо бы: я уже неделю почти без сна.

Но уснуть не дают ещё и громкие голоса, бормотание телевизора… Это с нашей палатой граничит “сестринская”, и мой топчан – как раз у этой стены, которую и стеной-то не назовёшь: это просто лист фанеры, которым заколочено бывшее, такое же широкое, как и во всех других палатах, окно. По вечерам, разогнав детей по палатам, медсёстры и нянечки собираются у меня прямо над ухом… Странно, но меня эти ночные голоса и телевизор совершенно не раздражают. Они создают даже некоторый уют: в полной тишине мне было бы тоскливо. Да, я – дитя города, более того, я – дитя муравейника. Всё своё раннее детство я засыпала под гомон голосов за стеной, под говор радио, под пение патефона… Вот какой я древний человек! – я засыпала под пение патефона… “Что такое патефон?” – спрашивают с изумлением мои дети.

…Ты сказал сегодня: “Даже не успел вымыть посуду. И не убрал ещё ничего. Руки не подымаются ничего делать… делаю только то, что нужно для вас. Это меня как-то держит на плаву… Без вас ужасно пусто дома”.

Прости, милый, я оставила дома такой ужасный раззор, такой развал! Что даже не представляю, как ты с этим справишься. “Справлюсь потихоньку…” – говоришь ты смиренно.

Знаю: справишься. Но это просто ужас, что я там натворила перед отъездом в больницу. Хотя морально я была готова к этому. В понедельник я сказала Ксюше, что ей придётся лечь в больницу и всё приготовила ей для этого: перестирала нужные вещички, нагладила, сложила стопочкой.

…Но когда пришла “скорая” – на меня вдруг нашло затмение: я не могла ничего найти, в поисках каких-то вещей я перерыла все ящики и шкафы. Я вываливала вещи на диван и просто на пол, переворачивала всё на полках… И – не находила того, что искала. Это был просто кошмар. “Ну, скоро ли вы соберётесь, мамочка?” – торопила меня врач “скорой”. Помню своё глухое отчаянье – отчаянье человека, загнанного в тупик.

В итоге: имея твёрдое намерение лечь вместе с Ксюней, я ничего не взяла для себя.

Но мне и не понадобилось ничего. Мне дали серую больничную безразмерную рубаху и страшненький задрипаный халатец цвета гнилой свекольной ботвы. При взгляде на такое одеяние, можно было тут же заболеть депрессией, – но как же я была счастлива, Господи, облачаясь в него! Даже не помню, когда я была в последний раз такой счастливой…

Я подхватила на руки свою деточку – и все остальные события переживались мной как великое счастье: то, что не медсестра, а я внесла её в отделение, то, что мы ВМЕСТЕ, за руку, вошли в этот бокс, то, что я держу её во время вливаний и молюсь в это время за неё – а после, часами, лечу её своей любовью, и читаю ей, и шепчу на ушко, что люблю, люблю её бесконечно…

И кормлю из ложечки, и вливаю в неё капельки сока, и держу над горшочком – потому что боль после вливаний такая, что сесть она на него не может. И всё это я, твоя Лисичка, – а не ругливые нянечки.

“Тебе хорошо со мной, милая?” – “Да… Только я не думала, что в больнице будет так много уколов. Ты мне не говорила про это”.

Но уколы всё же сделали своё дело. Уколы и молитвы. Тебе дышится всё легче и легче…

Я лежу в тёмном аквариуме, залитом лунным светом, и на душе у меня удивительно спокойно. Это странное спокойствие я ощутила в ту минуту, как врач, первый осматривающий Ксюшу, сказал: “Дифтерия. Осложнённая форма”. Напряжение ожидания, ужас предчувствий – всё ушло, как рукой снялось. И пришло спокойствие. Спокойствие от понимания, ЧТО я должна теперь делать. Должна выхаживать свою девочку.

Да, мне действительно сейчас легче и спокойнее, чем неделю назад, чем месяц…

Уже где-то в конце августа во мне начала расти тревога и нехорошие предчувствия. Почти физически чувствовала: что-то должно случиться. Что-то страшное… Мерещилась больница… Но я думала, что это во мне что-то сломается. То и дело проносилось в голове: “Что-то давно я в больнице не лежала… Что-то давно я не смотрела на Гавра через больничное окошко… Главное – чтобы в окне было Дерево.”

…И когда вошла с Ксюнечкой в наш бокс, – сразу взглянула в окно: на месте ли Дерево? На месте!

Жить в ожидании беды – труднее, чем перемогать беду. Ожидание несчастья изматывает и лишает сил, борьба с несчастьем – укрепляет. Душа очищается от всякой смуты, и все силы концентрируются на главном.

Однажды ночью. У вновь поступившего мальчика истерика. “Хочу к маме! Мне нужна МАМА! Ну, как вы не понимаете?! Я НЕ МОГУ УСНУТЬ БЕЗ МАМЫ! Ну, как вы не понимаете?…”

Нянечка и медсёстры пытались его утешить, а он всё плакал и плакал…

Спасибо, Господи, что Ксюнечка здесь со мной.

В первое утро, увидев, как по решётке нашего окна скачет воробей, я сказала себе: “Это вовсе не решётка – это шведская стенка для птиц”. И решётка на окне больше не угнетала меня.

Всё зависит от установки, конечно.

На четвёртый день, в пятницу, 23 сентября, наступило просветление. Врачи сказали, что налёты стали сходить. Слава Богу! Да я и сама это поняла по Ксюшиному дыханию.