– Ништо, милая, - ответил Степан, поворачиваясь к девице. – Вот погоним татарву из пределов нашенских… Заживём тогда тихо и мирно для себя лишь!

Настёна тихо засмеялась, блеснув глазами в темноте, высвеченной лишь бледным серебром месяца.

– Ты пошто смеёшься-то? – спросил Степан.

– Дык, знаю уж тебя, неугомонного! – улыбаясь, ответила Настя. – Татарву погоните, так ты себе иного ворога сыщешь! Ить не будешь ты никогда у бабьего подола сиднем сидеть! А мне, видать, Господом уготовано всю жизнь тебя ожидать с полей сражений всяких… Только ты не думай, Стёпушко! Я готова к энтому! Понесу свой крест, сколь Бог дасть!

– Да я и не сумлеваюсь, милая! Знаю, что верной супругой будешь и матерью доброй дитям нашим!

– Вот и верно, что не сумлеваешься, - тихо сказала Настёна и... нашла губами его уста жёсткие…

С рассветом Степан построил войско на широком майдане, в который обратилась малая некогда поляна пред срубом отшельничьим.

– Что, соколы, отдохнули от трудов ратных? – громко спросил он. – Теперя ждём гонца от сакмагонов, оставшихся войско ордынцев стеречь, и выходим! Потому, всем готовыми быть! Оружие, брони в порядок привесть, сбрую конскую проверить, припасы собрать в дорогу! Всё, братцы, разойдись!

Кметы, у многих из которых в скиту были семьи, разошлись, довольные тем, что есть ещё время для общения с родными.

Солнце уж высоко стояло в бирюзе небес, когда прибыл гонец, с коим Степан сразу ушёл под навес, кликнув боярина Ондрея и мурзу Хасана.

– Татары встали станом под Серпуховом! – доложил гонец, хлебнув молока из кринки. – Сотни их рыщут по округе, жгуть всё, людей в полон сбирають да бьють немеренно. Два полона мы ослобонили. Мужиков крепких оставили, оружие дав, а стариков, баб да ребятню сюды отправили.

– Эт вы верно поступили! – сказал Степан. – Где сыскать вас? Мы выступаем не медля! А ты останешься здеся, Микула, отдохни день и ночь с дороги, а взавтра к войску прибудешь!

– Мы в лесу стоим. У места, где река Серпейка в Нару впадает. Там сакмагонов сыщете. А только и мне отдых не нужон! Семью мою всю татары извели, что мне здеся прохлаждаться?! Дозволь, воевода, с вами идти!

– Ну, лады, коли так! Конь-то как твой? Притомился, поди?

– Ништо! Заводной у меня имеется. Я его в мураве оставил пастись на разнотравье. А сюды на татарском скакал. А оне – татарские-то выносливы зело!

– Иди, Микула, к столу. Бабы накормят тебя!

Гонец ушёл, качаясь пьяно от долгого сидения в седле…

– Почему хан встал у стен Серпухова? – спросил боярин. – Ить гнал войско без привалов, к стенам Москвы устремляясь?

– Боится хан! – уверенно ответил мурза Хасан. – Знаю я, как мыслят ордынцы! Хан думает так, что князь Димитрий теперя узнал о нашествии, он вооружается и укрепляет город… Посему, хану требуется точно знать, в Москве ли Димитрий. Ведь ведомо хану, что любая крепость обречена, если у защитников ея нет надежды на помощь извне. Пусть он тройные стены воздвигнет по какому-либо волшебству – Тохтамыш обложит их кольцом своих нукеров, не задумываясь. Но только знать надо - есть ли надёжа у осаждённых на помощь! Значится, хан отправил тайных своих соглядатаев из русских, что ему служат, на Москву. А они уж должны всё разнюхать и принести ему достоверные сведения. Потому хан будет ждать вестей от соглядатаев. С места не двинется!