— У тебя красивые волосы, — наконец говорит Джулиан.

У меня сжимается грудь, в камере, кажется, становится жарче.

— Можно я? — спрашивает Джулиан так тихо, что мне его едва слышно.

Я киваю, потому что у меня перехватило горло и я не могу говорить.

Джулиан очень медленно и осторожно опускает ладонь на последний дюйм, и, когда он это делает, я слышу выдох, это выдох освобождения от чего-то. Мое тело цепенеет, оно раскаляется добела и беззвучно взрывается изнутри. А потом Джулиан проводит пальцами по моим волосам, и я расслабляюсь, невидимые тиски больше не сжимают мою грудь, я могу дышать, я жива, и все прекрасно, все будет хорошо. Джулиан продолжает гладить меня по волосам, он приподнимает пряди, наматывает их на пальцы, потом отпускает, и они снова падают на подушку. На этот раз, когда я закрываю глаза, то вижу сверкающую серебряную реку и вхожу прямо в нее. Я позволяю реке унести меня по течению.

Утром мой первый цвет — синий. Я смотрю в глаза Джулиана. Он быстро отворачивается, но недостаточно быстро. Он наблюдал за мной, пока я спала. Он меня смутил, я злюсь и в то же время польщена. Интересно, я разговаривала во сне? Иногда я зову во сне Алекса, и, уверена, сегодня он был в моих снах. Не помню, что мне снилось, но проснулась я с «ощущением Алекса» — с пустотой в груди.

— Ты давно проснулся? — спрашиваю я.

При свете мы снова чувствуем себя неловко и напряженно. Я почти готова поверить, что все, произошедшее ночью, — сон. Джулиан гладил мои волосы. Он прикасался ко мне. Я позволила ему прикасаться к себе.

Мне нравилось, когда он ко мне прикасался.

— Недавно, — говорит Джулиан. — Не мог заснуть.

— Кошмары?

В камере не хватает воздуха, каждое слово дается мне с трудом.

— Нет.

Я жду, что Джулиан скажет что-то еще, но между нами надолго повисает тишина.

Я сажусь. В камере жарко и воздух спертый. Меня подташнивает. Я пытаюсь придумать, что бы такое сказать, чтобы снять напряжение.

Первым заговаривает Джулиан.

— Ты думаешь, они собираются нас убить?

И напряжение лопается, как мыльный пузырь. Сегодня мы на одной стороне.

— Нет, — отвечаю я с убежденностью, которой на самом деле не чувствую.

С каждым днем в камере у меня возникает все больше вопросов. Если они, стервятники, планировали получить выкуп за Джулиана, они уже должны были его получить. Этот Томас Файнмэн, его отполированные металлические запонки, его жесткая, сверкающая улыбка… Я представляю, как он избивал своего девятилетнего сына, пока тот не потерял сознание.

Он может принять решение не платить выкуп. Эта мысль, как маленький игольчатый кристалл, крутится у меня в мозгу, а я пытаюсь не обращать на нее внимания.

Мысли о Томасе Файнмэне заставляют меня вспомнить кое о чем.

— А сколько твоему брату сейчас? — спрашиваю я.

— Что?

Джулиан сидит на койке ко мне спиной. Он точно услышал мой вопрос, но я все равно его повторяю. Спина Джулиана едва заметно вздрагивает и превращается в камень.

— Он умер, — отрывисто и зло говорит он.

— Как… как он умер? — тихо переспрашиваю я.

— Несчастный случай, — сквозь зубы отвечает Джулиан, и снова я чувствую злость в его голосе.

Я отлично понимаю, что Джулиан не хочет говорить на эту тему, но просто не могу это так оставить.

— Что за случай?

— Это было давно, — говорит Джулиан, а потом вдруг резко оборачивается лицом ко мне. — И вообще, какое тебе дело? Что ты все выпытываешь? Я ни черта о тебе не знаю, но я же не сую нос в твою жизнь.

Такой реакции я не ожидала и уже готова поставить его на место, но вовремя сдерживаюсь. Хватит с меня ошибок. Я решаю спрятаться за невозмутимым спокойствием Лины Джонс, за спокойствием зомби, спокойствием исцеленной.

— Просто мне интересно, — не повышая голоса, отвечаю я. — Можешь ничего не рассказывать.

На секунду мне кажется, что я вижу в глазах Джулиана искру паники, она вспыхивает, как сигнал тревоги. Но потом его лицо становится жестким и решительным, как у отца. Он один раз коротко кивает, встает и начинает ходить по камере. Я испытываю наслаждение, наблюдая за тем, как он разволновался. Вначале он был таким спокойным. Приятно видеть, как он по чуть-чуть лишается хладнокровия. Защита и уверенность, которые предлагает своим членам АБД, здесь, под землей, ничего не стоят.

И вот в одну минуту мы снова по разные стороны баррикады. Мне комфортно в этой каменной утренней тишине. Так и должно быть. Это правильно.

Я не должна была позволять ему прикасаться к себе. Даже приближаться не должна была позволять.

Мысленно я все время приношу извинения: «Простите меня, простите, простите».

Но я не уверена, перед кем извиняюсь, перед Рейвэн, перед Тэком или перед ними обоими.

Воду так и не принесли. И еду тоже. А потом, ближе к середине дня, в воздухе происходят какие-то перемены, это уже не эхо от звука падающих капель воды и не холодные подземные сквозняки.