– Давай, дедулечка, вместе его – вон отсюдова.

– Да я один справлюсь, сестричка, силенкой Господь не обидел, – буднично ответил «дедуля», поднялся и потащил за собой громилу. Сестра Александра – за ним…

– …Священника в наше купе, – сказал полковник Хлопову. – Я вот смотрю, а почему так солдат мало? И все какие-то тихие.

– А это вопрос ко мне, Вашвысокблагородь, к штабной крысе. Это через меня проходит. Все громкие отправлены вчерашним эшелоном Лавром Георгиевичем. Подальше от фронта. Они, громкие, опаснее немцев. Глядите на «братишек». Прибывших громких сегодня – отправят туда же завтра. Округу задание собрать, для предстоящего окончательного наступления, Государем подготовленного, сколько можно резервов. Вот мы и собираем. Его Высокоблагородь уже изволили отказаться от сих резервов для набора себе в «нормальные». А вы, Ваше Высокопревосходительство, как? Для ОТМА сей резервик не желаете?

– Да иди ты!..

– О! А вот и наступление. Представители! Не иду – бегу! Я – к нашему вагону, – штабс-капитан видел вскакивающего на подножку матросища и мчался уже туда, вынимая табельный вальтер.

– …Все назад, вашу… Наш эшелон, куда?..

– Все из вагонов! Назад! Кто позволил?!.

– Всех изрешечу-у-у!!.

Садившиеся с единым воплем отшатнулись, отскочили, отбежали от подножек.

– Боцман! Вырезубчик! Сюда! – от конца очереди отскочила «несударыня-щелка». – Монархисты вагоны захватили. Вон их главный, стреляй!..

Очутившийся рядом с командующим ОТМА, боцман Вырезубчик слишком долго вынимал и направлял свой наган, выстрелить он успел, но в землю. Мгновенно отсушенная кисть его руки, сдавленная кистью Его Высокопревосходительства, наган выронила, сама рука ударом в локоть была сломана, а сам он охнулся на рельсы от пинка и после некоторого вскрика от болевого шока, затих от него же.

«Опять боцман… Вырезубчик – опять рыба… и на того похож. Может, он один у них, как вечный жид?» – После такого секундного философского раздумья командарм боцман Жуткий издал боевой клич, парализовавший и нападавших и разбегавшихся. Один из нападавших был сражен Хлоповым своим любимым оружием – булыжником, проще оказалось его поднять и швырнуть, чем возиться с маузером. Второй, державший за грудки начальника поезда и стращавшего его: «Щас в топку тебя! Всех из вагонов! Щас наши придут!», удостоился нокаутирующего удара в челюсть от начпоезда с ответным возгласом последнего: «Не придут!» Это был первый в жизни удар доброго, никогда не дравшегося, пожилого русского техспеца. Страшный удар. Для поединка такой удар не годился. Медленный, смачный, на всю вытянутую руку замах занимал слишком много времени, которого боцману Жуткому вполне хватило бы, чтоб обезвредить замахнувшегося. Но перед Николаем Николаевичем стоял не боцман Жуткий, а «радостная озверелость», боцман Жуткий спешил техспецу на помощь, которой не потребовалось. Бессознательное тело «радостной озверелости» уже отлетало на рельсы второго запасного… Трое остальных, когда пришли в себя после боевого клича, увидели перед собой парабеллум полковника и поэтому стояли с поднятыми руками и не шевелились, ибо вполне поверили угрозе: «Шевельнетесь, на месте – всех…»

Штабс-капитан уже добежал до четвертого вагона, уже занес ногу на подножку и… отпрыгнул назад и в сторону: на него падал плашмя проспиртованный матросище с безжизненными глазами и окровавленной головой. Приподняв за чупрун голову упавшего, констатировал:

– Живой и будет жить, – и добавил, – Жаль, не мне это решать.

И тут перед ним предстала сестра Александра с осколком от стандартной четверти в правой руке.

– Сашенька! – воззвал к ней штабс-капитан с воздетыми руками. – Ну, неужто больше нечем было?! Трофейная заправка!

– Нечем. В вагоне с провиантом полно водки. До Владивостока и назад хватит. Иван Иваныч, меня тут просят в ОТМА записать, в армию. Что это значит?

– А это ко мне, Сашенька. Имею честь представиться: штабная крыса сей армии. Я буду записывать, а командарм – Рудольф Александрович. Вон, видишь, представителя гонит сюда. Армия задумана и организована в зале ожидания Николаевского вокзала полчаса назад.

– Меня-то запишите?

– Сашенька, ну куда ж нам без тебя?! Как врачевательнице ран тебе работа вряд ли будет – нас не будут ранить, нас будут убивать. Но кто ж о нас Могилёвскую нашу молить будет? Разве Она без тебя нас, обормотов послушает?

– Никогда не говорите так! – сестра Александра погрозила штабс-капитану пальцем.

– Не буду, – вздохнул тот. – …Давай, давай, поднимай и на горб, и прямо в подвал! – это уже относилось к представителю, подогнанному бароном из числа троих, что руки в гору держали под стволом парабеллума. Еще один громоздил на себя жертву Хлоповского булыжника, а третий уже нес на себе нокаутированного. Сам Хлопов готовился конвоировать их до подвала и запереть снаружи.

– Николай Николаевич, велите проводнику в подвал ящик водки подать, до Могилёва они точно не очнутся, пусть погуляют взаперти, – сказал полковник.

Начпоезда понимающе кивнул и жестом подозвал к себе проводника

– Продолжаем посадку в вагоны, – зычно, но уже не слишком, объявил командарм ОТМА. – Больше никто не потревожит. Просим прощения за непредвиденную паузу…

– Батюшка, – штабс-капитан обращался к стоящему священнику, – проходите. Осади, ребята!.. Второе купе.

– Опять попов вперед, – прогудело из толпы.

– Проходите, батюшка, проходите… Это ничего… – штабс-капитан слегка подтолкнул в спину остановившегося было священника, а когда он скрылся в двери, резко обернулся назад.

Близстоящие отшатнулись почти так же, как недавно от бегущих представителей.

– Кто сказал? – негромко, но очень выразительно обращался к толпе товарищ Шеегрызов. – Кто сказал, я спрашиваю?!

– Остынь, – тихо ответил за толпу командарм. – Все подумали, а один сказал… подумаешь?.. Оставайся здесь, помогай погрузке, пора заканчивать.

Подошел к «несударыне-щелке»; та, не мигая и не отводя глаз, глядела на барона.

– Сударыня, а может вам в подвал последовать, к друзьям, как хотели? Я спрашиваю о добровольном желании, принуждения не будет.