А ведь покровитель полка – сам Михаил-Архангел, во имя его храм. Я настоятельствовал в нем, после ранения на фронте уже не был… Уж как молился ему, главному воителю небесному! Ночи напролет акафисты перед главной его иконой вычитывал: вразуми ты паству мою, отыми у них дух праздности и празднословия, верни им дух воина православного!.. Выхожу из храма, от молитвы обессиленный, и… на писульку эту наступаю – на паперти валялась. Уронили мои пасомые, когда свежий тираж несли. Я молился, а они, значит, печатали. Вот так… Не молитвенник, а воздусей сотрясатель… И за это сотрясательство нам, иереям, отвечать высшей мерой, потому как крест, на нас возложенный Богом и Царем, мы не понесли, и за весь нынешний ужас ответчики – мы, из них же первый есмь аз…

Когда мои пасомые на улицу, еще до отречения, вывалили, слышу: «Христос воскресе!», думал, ослышался – Великий пост силу набирает! А возглашал не кто-нибудь, а иерей, молоденький такой, с бантом, я аж глаза протер… А ему в ответ один из моих пасомых, ротмистр по званию: «Россия воскресе!..» Впору глаза не протирать, а выкалывать, чтоб не видеть. Что адмирал Колчак, Черноморского флота командующий, молебен торжественный заказал по случаю падения самодержавия – это его грех, ему с ним разбираться, для таких исповедь только через архиерейское разрешение. А вот с тем попом что делать, который служил этот молебен, водой святой в морду этому адмиралу прыскал? Он здесь сейчас, знаю его хорошо, его на Балтфлот перевели, еле ноги унес от «братишек». Спрашиваю его: «Как угораздило тебя такой молебен служить, почему не отказался? Заставить не могли. Вот не нашел бы адмирал попа для такого молебна, может, призадумался бы?» А он и отвечает, что никто не заставлял его, служил с радостью, ибо полностью разделяет позицию адмирала. А вот адмиралу Непенину он не успел молебен такой отслужить, да и Владыка наш, Питирим, которого синодалы выгнали, за такой молебен сразу бы сана лишил… Иногда просто по-подзаборному напиться охота…

– Сашенька, – подал голос Штакельберг. – Тут донесли, что ты трофейный продукт не по назначению использовала. Как командарм, выношу, так сказать, порицание…

– Отставить порицание, – перебил полковник. – Сейчас проводники паек понесут, да не то слово – ужин в «Яре», там и водка…

Как раз дверь открылась и по коридору пошли проводники с мешками.

– Господа, – воззвал Штакельберг, – провиант разбирать спокойно и организованно, всем хватит! Со всеми вопросами подходите сюда.

– И яйца пасхальные есть, – сообщил молоденький проводник, опоражнивая мешок перед ОТМАвцами. – И сколько!.. На каждого пассажира штук по пять хватит! Вот водочка, господа, там и коньяк есть Мартель, французский… Господа, а можно, как приедем домой, взять провизии? Там много останется.

– Нужно, – ответил полковник. – Все, что останется, в рабочем порядке распределит начпоезда.

– В наш лазарет в Могилёве нужно.

– Обязательно, Сашенька. Думаю, боцман Жуткий и товарищ Шеегрызов транспорт для перевозки обеспечат.

– Всенепременно, – подтвердил боцман Жуткий. – Но в данный момент я насчет подзаборности тоже не против.

– А я против, господин командарм, – серьезно возразила сестра Александра. – Нам еще доехать надо. Нападут на поезд, а командующий ОТМА – в подзаборном состоянии… вместе со всем личным составом.

– На этот случай, господа, – боцман Жуткий уже разливал, – предлагаю пару полных бутылок оставить. Жаль, что они пол-литровые, а не четвертные. В руках сестры Александры бутылка не менее серьезное оружие, чем булыжник в руках заряжающего Хлопова. Отобьется. Иван, булыжник не прихватил?

– А бутылка не только ударное оружие, но и метательное.

– Что ж, братья и сестры, давайте-ка помолимся.

На предложение отца Василия все поднялись.

– Сейчас икону достану, духовнику своему отцу Серафиму в подарок везу, не моя это икона, чувствую…

– Отцу Серафиму?! – встрепенулась сестра Александра. – Да это же наш лазаретский батюшка.

– Верно, он и лазарет окормляет. Дивный старец… – отец Василий расстегивал большой плоский чехол; кроме чехла его багаж состоял из вместительного саквояжа. – А в саквояжике у меня все атрибуточки: и антиминс, и Дары, и Евангелие, литургию можно служить, вот… А икона эта особая… – извлеченная из чехла икона высоту имела чуть более полуметра, а в ширину сантиметров сорок. – В центре, как видите, Владимирская, а по углам – Донская, Смоленская, Казанская и Могилёвская. Все воительницы…

– Могилёвская?! – воскликнули разом все ОТМАвцы.

– Да, в правом нижнем углу. Видите, ее низ закопчен, только Лики Божией Матери и Младенца видны – в пожаре она побывала. Икону эту лично Государыня Тверскому генерал-губернатору подарила, Николаю Георгиевичу Бюнтигу, когда из Новгородского паломничества через Тверь возвращалась.

– Я знаю Бюнтига, – сказал Штакельберг. – Я присутствовал, когда он чин гофмейстера получал. Телеграмму его принимал первого марта, дословно помню: «Исполню свой долг до конца, лишь бы жила Россия и благоденствовал Царь». Тогда понял, что в Твери беспорядки, но думал, что там, где Бюнтиг, порядок восстановится.

– Это была его предсмертная телеграмма.

– А что, он?..

– При мне, на моих глазах убивали.

– А я и не знал, – Штакельберг покачал головой. – Бескровная…

– Батюшка, эта икона должна быть наша, Отдельной Монархической Армии!

Долго и внимательно смотрел в глаза сестре Александре отец Василий, уж больно сильно сказано было. Не просьба, не требование даже, но чуть ли не приказ имеющего на это право звучал в ее словах.

– Мы ей оклад золотой сделаем и бриллиантами осыплем – есть возможность, а батюшка Серафим поймет и благословит, я ему сама все расскажу.