— Убийца!

— А сейчас прекратите истерику. Если будете вопить и дальше, обещаю, что ваш дорогой Грегор совсем истечет кровью.

— Вы… знаете, кто вы?

— Если я еще раз услышу слово «убийца», считайте, что вы труп.

— Вы страшный… жестокий…

— О’кей. А теперь выкладывайте всю правду.

Я подошел к телефону, взял трубку и набрал номер. Но прежде чем в трубке послышались гудки, перед моими глазами появилась тонкая ручонка с облупившимся лаком на обгрызенных ногтях и нажала на рычаг.

— Не звоните.

Я обернулся и посмотрел на заплаканное лицо Лейлы.

— Пожалуйста. — Ее глаза умоляюще смотрели на меня.

— Хочешь сказать, чтобы я не вызывал полицию?

Она утвердительно покачала головой.

— Почему?

Не успела она открыть рот, как за моей спиной раздался голос:

— Потому что ее мать — шлюха и по уши завязла в их делах. Вот почему она не хочет полиции, великий друг детей.

Я обернулся, пораженный тем, что голос принадлежал той же самой женщине, которая только что приветствовала меня, источая мед, в этом бедламе. Сейчас в нем сквозили только ненависть и злоба.

Она повернула ко мне свое покрасневшее от слез лицо, чего не мог скрыть даже загар, и торжествующе осклабилась:

— Что, не ожидали? Да ее мамаша самая гадкая из всех! А эта маленькая ведьма — такая же падшая тварь, как и ее мать. Ишь, как она ловко обвела вас вокруг пальца!

Самая гадкая из всех? Ведьма? Что это — ее фантазии? Может, своей грубостью она хотела ускорить мой уход? Я покачал головой.

— Что это вы плетете про ее мать? Здесь что — гетто или мы в Сицилии?

— Это все чистая правда. Ее мать — шлюха! Я могла бы рассказать про нее такое, что у вас уши завянут!

Чем больше разъярялась фрау Шмитцбауэр, тем ближе она наклонялась ко мне, и тем ярче становились экзотические узоры на ее блузке. Вдруг меня осенило. Такую злобу может испытывать женщина, если тут замешана ревность. Я вспомнил про часы на руке Грегора и подумал, что были, вероятно, и другие причины, кроме нескольких марок за молчание, почему эта женщина стала инструментом в руках мафии.

— Это грязная баба, мерзкая…

— А скажите, как это там все происходит у доктора Аренса — эти шкуры в его «райском уголке» лежат просто для украшения или на них приятно трахаться?

Во второй раз за нашу короткую встречу я видел идиотское выражение ее лица: отвисшая челюсть и мигающие глаза.

— Что… что вы мелете? Я ничего не знаю.

Я великодушно улыбнулся.

— Ладно, ладно. А почему бы и нет? Аренс — шикарный мужчина, роскошный офис, дорогая машина…

— Что вам взбрело в голову?

— В данный момент не слишком много. Сейчас я пойду, пройдусь немного с Лейлой, а вы тем временем позаботитесь об этом монстре. Думаю, в ваших же интересах не бить в колокола и обо всем помалкивать. Позвоните Аренсу и попросите вызвать врача, который выковыряет из него пули, не задавая лишних вопросов. У Аренса наверняка есть такой эскулап. А потом мне надо поговорить с вами с глазу на глаз. Но учтите, если вам взбредет в голову сбежать, вызвать подкрепление или совершить еще какую-нибудь глупость, по причине которой наш разговор не состоится, я гарантирую, что сегодня же вы окажетесь за решеткой. То же самое вам грозит, если вы с Аренсом или Грегором попытаетесь отыграться на Лейле. Она здесь ни при чем, кем бы ни была ее мать.

Фрау Шмитцбауэр на секунду открыла рот, чтобы сказать что-то, но потом раздумала и, слегка кивнув, схватила телефонную трубку. Выйдя из комнаты и закрыв за собой дверь, мы с Лейлой услышали, как она, откашлявшись, своим прежним медовым голоском прощебетала:

— Ах, милочка, как хорошо, что я тебя застала. Мне нужно срочно поговорить с доктором Аренсом.

Судя по всему, она всерьез приняла мои слова. Я на секунду представил себе лицо Хетгеса, если мне действительно придется просить его арестовать женщину, против которой у меня не было никаких улик. Чтобы подбить его на такой шаг, надо придумать вескую причину.

— Давай пойдем куда-нибудь, где сможем остаться наедине и откуда можно наблюдать за входом в здание.

— Наблюдать за входом?

— Ну да, откуда можно видеть входную дверь.

Лейла указала вглубь темного коридора.

— Вон там — комната для гостей.

Комната для посетителей смахивала скорее на камеру, забитую рухлядью, которая была намертво прибита толстенными гвоздями и привинчена мощными шурупами к полу и стенам. Ржавые металлические стулья с торчащей из сиденья поролоновой набивкой, столы, служившие разве что для раздавливания окурков или метания ножей и испещренные надписями типа «старая жопа»… Еще здесь стояли торшер без лампочки и пустая полка, тоже привинченные к полу. Ничего нельзя было сдвинуть с места. Когда я попытался открыть окно, чтобы проветрить помещение от едкого запаха дезинфекции, Лейла меня остановила.