Если бы дед знал, какие слова бабка Шныря несет Саше, то уж он бы сваху эту скорее бы в лесное болото загнал, чем показал дом Вахромеевых.

А сваха, изложив ошеломленным родителям Саши требования жениха и оставив им, очевидно для вдохновения, фотографию Севки с залихватским чубом, реющим, как вымпел по ветру, сказала на прощание:

— Я, касатики, на следующей недельке зайду! А вы подумайте!

Бабка Шныря ушмыгнула из села, а в доме Вахромеевых начались нелады.

Саша проплакала целый вечер, хотя и не верила, что сваха действовала с согласия Севы.

Утром Саша поручила подружкам своих кур да уток и помчалась в МТС.

Севка вылез из-под трактора весь в машинном масле, и Саша долго искала на круглом лице любимого чистое местечко для поцелуя.

Севка обрадовался, что Саша настроена шутливо, но девушка вдруг погрустнела и сообщила о визите бабки Шныря.

— Ты об этом знаешь или нет? — спросила Саша, глядя в глаза любимому.

— Теперь знаю, — виновато отвел взгляд Севка.

— Не виляй очами! — прикрикнула Саша. — А раньше знал? С твоего это ведома сделано или нет?

— Что ж это будет со мной дальше, — пытался отшутиться Севка, — ежели ты до свадьбы на меня так кричишь? Какая такая жизнь меня в дальнейшем ожидает?

— Ты, Севка, не хитри! — сказала Саша. — Моей строгости, может, ненадолго хватит. Вот возьму и разревусь на всю твою МТС. Но уж тогда держись. Я от слез только злее становлюсь — ты знаешь. А что касается бабки, так по глазам вижу — знал ты о ней. С твоего ведома она к нам пожаловала...

— Да я что! — начал тискать свой чуб Севка. — Это батина идея... Батя у меня строгий... Он насчет приданого придумал, честное слово, он.

— Да я за кого замуж-то выхожу? За батю твоего? — тихо спросила Саша. — Ты понимаешь, что делаешь?

— Я как все... По обычаю... У нас в селе все так.

— Кто это все? Сенька Подколодный да Мишка, что ли? Так они дур нашли, а не невест! А тебе завидно стало?

— Саша, да ведь это батя все... А я... я сам против, ей-богу!

— А если против — так приезжай на воскресенье в Федосеевку. Расскажешь нам про ваши «обычаи». Вот и весь мой сказ. Да оставь ты свои кудри в покое — видишь, все маслом испачкал...

Каштановый Севкин чуб действительно замаслился, стал черным и сверкал на солнце всеми цветами радуги.

Но на следующее воскресенье в доме Вахромеевых снова появилась бабка Шныря, принаряженная, даже одеколоном спрыснутая.

— Мир вам и благодать, касатики! — поклонилась она с порога. — Радость я в ваш дом принесла... Решил жених скинуть с вас пшенички десять пудов... Себе в убыток, да уж больно невесту любит. Так вот, как остается, касатики, — перешла на скороговорку сваха, — два костюма, радиола, десять пудов пшеницы, поросенок, штиблеты...

А глаза бабки Шныри жили в это время самостоятельной жизнью: они перебегали с лица невесты на лицо ее родителей, оттуда на обстановку и, казалось, даже выбегали в соседнюю комнату.

Уловив гневное движение Саши, бабка приостановила перечисление жениховских требований и спросила сверхнежным голоском:

— Или разговор мой, касатка, беспокоит тебя?

— Если бы вы за это чесание языком трудодни получали, тогда бы он меня беспокоил, — передернула плечами Саша. — А так: мели, Емеля!

И она вышла из комнаты.

— А вы красавца моего ей над кроватью повесьте! — зашептала бабка. — Так она скорее согласится!

— Иди, бабка, с богом! — сказала Вахромеева. — Не для нас такие дорогие женихи... Без них проживем!

— Так ведь дитя родное убивается, — зашептала бабка. — Иссохнет от любви. Что ж вы, дитяти своему погибели хотите? А парень у меня видный, дочь вашу любит больше всего на свете. А без хорошего приданого и жизни хорошей не будет. Да вы ж люди с пониманием и с имуществом — что вам стоит? Я по своему разумению скажу: можно и еще кое-что скинуть. А то ведь свадьбе не бывать, а позору не избежать. Все будут знать: от Саши Вахромеевой жених отказался... Ой, срамота!

В это время из окна выглянула Саша и, утирая слезы, сказала:

— Передайте моему Севочке: пусть приходит на сговор! И отца своего пусть привозит в следующее воскресенье!

Родители Сашины только руками развели от удивления.

— Вот это, касатка, другой коленкорий! — крикнула бабка Шныря и так стремительно рванулась с крыльца, словно ее ветром сдуло.

На следующее воскресенье в доме Вахромеевых накрывался богатый стол — готовились к сговору.

На «Победе» подкатил к дому невесты Севка Жигарев.