Раньше ее отношения с фугами не складывались. Слишком интеллектуально, слишком продуманно. Мучения с аппликатурой, чтобы сыграть все голоса легато. Чувство стыда, когда после недельных трудов вдруг обнаруживалась инверсия, которую ты прежде не замечала. Замысловатые украшения в невозможных положениях, мизинцем и безымянным пальцем, в то время как остальные пальцы играли мелодию или держали аккорд.

Теперь фуга — мое спасение, думала женщина. Никакая другая форма не требует столь безусловного внимания и в столь малой степени взывает непосредственно к чувству. Фуга редко бывает трогательной или красивой. Фуга — это скрупулезно возведенное сооружение, слой за слоем, без изъянов в конструкции.

Она работала над голосоведением. Следила за тем, чтобы отчетливо слышалось вступление каждого голоса, даже если это касалось среднего. В этой дружеской беседе слово предоставлялось каждому. Нижний голос вступал первым и пел четыре такта в одиночестве. Это был единственный голос, который на протяжении всей фуги лидировал в разговоре, противопоставлял себя другим голосам, подзадоривал их и поддерживал. Голос, на котором держалась пьеса.

Есть вещи, которые тебя пугают, не столько своей сложностью, сколько своей странностью, думала женщина. К подобным «вещам» относилась одиннадцатая вариация. Странной была прежде всего техника. В содержании не было ничего сверхъестественного: нисходящие гаммовые пассажи в трехдольном размере, преобразующиеся через четыре такта в восходящие восторженные трезвучия. Но их нужно было брать неудобной рукой, в искривленном положении. Если бы у нее был клавесин с двумя мануалами, было бы легче? Или если бы она сидела так же низко, как Гленн Гульд? Если бы убрала крышку за клавиатурой?

По сути, это была задача спортивного характера. Женщина спорт не любила; чем бы она ни занималась, она всегда испытывала чувство неловкости и стеснения.

Спорт в ее жизнь привнес сын. Когда ему еще не было двух, он прекрасно имитировал увиденных по телевизору метателей ядра, даже их беспомощное подскакивание по кругу после броска. С четырех лет он увлекся футболом, с той знакомой женщине страстью, которую она питала к музыке. В местный футбольный клуб принимали только с шести лет. Мальчику пришлось провести долгие годы в мучительном ожидании. Накануне летних каникул женщина поехала с ним в спортивный магазин «Йоро» за формой. Белые штаны с красными лампасами. Бутсы марки «Пума», прошитые самим Йоханом Кройфом.

На траве мальчик был бесстрашен. Он блаженствовал. Подобно пальцам обеих рук в одиннадцатой вариации, дети беспрестанно мешали друг другу на миниатюрном футбольном поле. Жажда владения мячом, жажда удара, загоняла их в штрафную площадку. Никакой тактики, одно лишь желание забить гол. Каждую субботу женщина с восхищением наблюдала за ними. Дочь стояла рядом. После тренировки они вместе ели крокеты в зловонной столовой, где сын, казалось, чувствовал себя как дома в гостиной. У продавца крокетов был всего один зуб, и, по словам сына, спал он под прилавком. Он рассказывал об этом чуть ли не с завистью. Зачем выходить в свет, когда можно жить рядом с футбольным полем?

Женщине, возможно, стоило извлечь урок из поведения своего сына в те дошкольные годы. Не думать о технике, а просто пылать страстью к каждой клавише. Тогда совершенно естественным образом, возвысясь над тактическими соображениями, предприимчивые пальцы сами собой приноровятся к движению рук. И не будет ни тела, ни плеч. Одни лишь кончики пальцев.

— Хочу заняться греблей, — говорит она, зажимая в кулаках столовые приборы и двигая ими, как веслами по воде.

Мать успевает увернуться от вилки.

— Это просто здорово. Тренируешься себе, а когда начинает получаться, участвуешь в соревнованиях. В клубе у них постоянно вечеринки. Есть бар и терраса.

И вот в субботу мать сидит в гребном клубе и, словно жена моряка, ждет свою дочь. На широкой реке виднеются длиннющие лодки на восемь гребцов, одиночки и неуместные прогулочные катера. Тренеры с огромными мегафонами сопровождают лодки на велосипедах вдоль реки, выкрикивая команды подопечным. На противоположной стороне раскинулось кладбище с собственным причалом.

Дочь гребет в паре с дружелюбным мальчиком лет шестнадцати.

— Он такой милый, мам, даже слишком. С ним можно говорить обо всем.

Когда они выносили лодку на воду, мать внимательно его рассмотрела. Почему она не может влюбиться в этого обаятельного юношу, который ее понимает, с которым ей можно посмеяться? Почему она всегда выбирает дружков с темными волосами и темной душой?

В поле ее зрения появляется спина дочери в бело-синем клубном костюме. Оба гребца энергично бьют веслами по воде, в неторопливом ритме, но с колоссальной силой. Лодка начинает отклоняться от курса, пролегающего посередине реки. Они не видят, куда плывут, думает мать. Они хотят причалить как можно быстрее, но не знают куда. У них нет ни времени, ни желания обернуться. Они верят в себя.