— Посмотрим, — говорит врач.

Гаммы, высокие и низкие, шепот, пение во весь голос, рычание, вздохи, стон. Дочь воспроизводит требуемый звук, и врач заглядывает ей в горло, просовывает инструменты между идеальными зубами, ощупывает шею.

— Атипичная дисфония, — доносится до матери.

Формуляр на столе заполняется плюсами, минусами и неразборчивыми каракулями.

— Давай проверим твои связки. Я установлю камеру в твоем горле, и, пока ты будешь петь, мы сможем наблюдать за поведением связок.

Она показывает на большой телевизор и вталкивает какой-то прибор глубоко в рот дочери. «Ничего нет прекраснее пения, — сказала когда-то дочь. — Когда я пою, все хорошо. Я хочу петь».

Дочь послушно исполняет все приказания. На экране появляются блестящие розовые структуры; когда дочь издает звук, они двигаются, две мясистые стенки с таинственной темной щелью посередине. Они то сближаются, то снова расходятся.

— Еще немножко, — говорит врач. — Я хочу еще раз как следует посмотреть.

Потом они возвращаются к столу.

— Дефект закрытия, — говорит врач. — И несколько узловых утолщений на голосовых связках. Ты, наверно, слишком много и неправильно пела с твоим ансамблем. От них можно избавиться с помощью упражнений, это не страшно. Но анатомия твоих связок не оптимальна. Нарушение в закрытии голосовой складки. Это генетическое. Как у одного длинные ноги, а у другого короткие. Ничего не поделаешь. Из-за этого твой голос ненадежен.

И не годится для вокальной карьеры. Если будешь много заниматься с логопедом, то сможешь продолжать петь. Как любитель.

Мать застыла на месте, как будто только что получила извещение о смерти. Дочь никогда не будет петь большую арию Сюзанны из четвертого акта «Фигаро» или Зерлины, не будет солисткой в реквиеме Брамса, в кантатах Баха. Мать подавлена и возмущена одновременно. Она встает и следует за дочерью, которая молча, с высоко поднятой головой и каменным лицом выходит из кабинета. На стоянке дочь в исступлении пинает автомобильные покрышки:

— Как будто эта дура что-нибудь в этом смыслит. Я пойду к другому врачу. Я не собираюсь ей верить. Я докажу этой ведьме, что это все не так. Дефект закрытия! Да она сама дефективная!

Губы дрожат. Удрученные, они сидят в машине и тупо смотрят сквозь грязное ветровое стекло.

— У нее на подбородке растут волосы, — говорит дочь. — У моей учительницы пения есть хороший логопед.

Логопед подберет нужные упражнения. Звуки животных заполнят ферму, куда всей семьей они отправятся на рождественские каникулы. Дочь прилежно выполнит свои упражнения. Узелки на нежных связках исчезнут. Вокальную технику придется ставить заново, с нуля. Курение и алкоголь исключаются. В ежегодно исполняемом Реквиеме Моцарта дочь будет петь партию альта, вместо привычного сопрано, чтобы не перегружать голос.

На протяжении двух лет она будет бороться с приговором, с разочарованием, с собственной анатомией. Этот первый настоящий удар оставляет глубокую рану. Походы в оперу невыносимы. Она расстроена, угрюма, беспокойна. У нее горе. Она приходит в ярость, когда мать перечисляет оставшиеся возможности и призывает ее возобновить игру на гобое. Это длится бесконечно долго. Это ужасно.

В конце концов она покоряется судьбе и признает поражение. Время обдает рану своим целебным дыханием, и та постепенно превращается в шрам.

— Когда я пришла в лицей, где она училась в третьем классе, — рассказывает подруга дочери, — она уже пользовалась всеобщей популярностью. По крайней мере, все к этому шло. Класс был просто замечательный, и все благодаря ей. Она была большая выдумщица, активистка и заводила. Для меня это было непривычно.

Мать и подруга дочери сидят напротив друг друга в кафе. Они заказывают кофе с большим количеством молока.

— На школьных праздниках она вообще была звездой. Стоило ей войти, как ты понимал: сейчас начнется. Ни одна программа не обходилась без нее. Поразительно! Она исполняла на гобое сложную вещь в паре со странноватым учителем, игравшим на скрипке. А потом пела в ансамбле учителя рисования — того с бородой, помните? Весь вечер на сцене.

Музыка в кафе звучит слишком громко; мать и подруга дочери наклоняются ближе друг к другу, нависая головами над узким столиком.

— Я хорошо помню пятый класс. Год перед выпускным экзаменом. У нее было много поклонников, но тогда она положила глаз на самого смазливого мальчика в школе. А он на нее. Не одну неделю они обхаживали друг друга. И вот однажды, стоя на лестнице во время большой перемены, я увидела ее в конце коридора, в красном платье, рот до ушей. Она вскинула руки и закричала: «Мы целовались!» Как будто выиграла забег на тысячу метров. Я так смеялась.