— Папа! — выкрикивает мальчик.

Сидящий за ним пожилой господин возмущенно сопит. Дирижер опускает руки. Сбитая с толку публика разражается смехом. Посмотри же, думает мать, мы здесь, помаши нам! Отец оборачивается, находит глазами свою семью и машет им смычком. Затем сконфуженно пожимает плечами, глядя на дирижера, тот дружелюбно улыбается.

В Четвертом Бранденбургском концерте есть все, чего жаждет ребенок: скорость, цвет, повторяющиеся в разных формах мелодии. Узнавание чередуется с удивлением. Рядом с дирижером, на переднем плане, сидят солирующий скрипач и два блок-флейтиста. Они играют свои партии страстно, в удачно выбранном темпе, сочетающем серьезность и танцевальность. Оба ребенка слушают как зачарованные.

Во время торжественной паузы перед анданте никто в зале не кашляет. Затем в трагический диалог возносятся флейты с их древесным, уж слишком непосредственным звуком. Утверждение, эхо, продолжение. Женщина думает: соль мажор, ми минор, чуть позже разрешение в доминанту, потом этот странный, характерный для фуги, финал с головокружительным скрипичным соло, но все это потом… Слова исчезают, и остается лишь звук, мелодия.

Девочка плачет. Мать чувствует, как сотрясается ее детское тельце, в ужасе поворачивается и видит плотно зажмуренные глаза, слезы, сопли. Она сажает дочь на руки и обнимает. В теплых объятиях всхлипывания затихают. Мать прикасается губами к уху дочери и шепчет:

— Что случилось? Что-нибудь болит?

Дочь кладет голову на плечо матери.

— Тебе нехорошо? Скажи.

Девочка вздыхает:

— Мама, это слишком красиво.

Именно тогда, во время утреннего рождественского концерта в Концертгебау, зарождается любовь к блок-флейте. Мать радуется покупке скромного инструмента и его атрибутов: масла для смазывания незащищенного дерева, гигантских размеров ершика для чистки внутренностей и забавного футляра. От блокфлейт всегда исходит какой-то затхлый запах, напоминающий о залежалой еде или непроветриваемых помещениях. Дочь упражняется и собирает песенки в папку.

— Может, купим ей все-таки настоящий инструмент? — говорит отец. — Она так музыкальна, ей надо научиться на пианино или на струнных.

М-да, думает мать, если ей захочется, она нам скажет. Дома ее и без того постоянно окружают пианино и струнные; очевидно, ее душа тянется к иному звучанию, прелесть которого нам недоступна. Она так увлечена, что мы вынуждены смириться. Мы не вправе передавать ей наше несерьезное отношение к блокфлейте. Втайне мать дорожит этим инструментом, благодаря которому когда-то открыла для себя музыку. Она с удовольствием отмечает, что дочь вступила на тот же путь, только раньше, невиннее, искреннее. Вмешаться в этот процесс сейчас немыслимо.

Они играют с дочерью дуэтом. Мать присутствует на школьных концертах и всхлипывает в платок, когда дочь исполняет соло. Учителя выбирают ее для участия в квартете. Самая юная, она с воодушевлением играет первую партию. Дополнительные репетиции, новая папка для квартетных пьес, выступления в районном доме престарелых.

— Одни бабушки, — говорит дочь. — Они хотели подпеть, но ничего у них не вышло. Нам подарили цветы и торт.

Ничто не остается неизменным. Подружки по ансамблю поступают в среднюю школу, у них появляется грудь, мальчики и работа в булочной по выходным. Жизнь за стенами музыкальной школы грозит поглотить и дочь. До этого еще не дошло, но частая смена настроений, характерная для переходного возраста, уже дает о себе знать. За столом она бывает то живой и непосредственной, то молчаливой и капризной.

— Все нормально, — вяло отвечает она на вопрос отца, что с ней происходит.

Сразу после ужина она поднимается к себе в комнату. Двери и коридоры не в состоянии приглушить чистый звук флейты. В идеальном ритме и выдержанном темпе она играет печальный танец, сицилиану. Отец и мать с улыбкой переглядываются.

— Я просто не могу. И не хочу. Не хочу, чтобы так было!

— А что ты имеешь в виду? — спрашивает психотерапевт.

Девушка вздыхает и шмыгает носом. С остервенением выдергивает бумажную салфетку из коробки рядом со стулом. Вытирает слезы и выпрямляет спину.

— Обязанности. Все, с чем приходится считаться взрослому человеку. Обращаться с деньгами. Быть в курсе событий. Строить планы. Занимаясь одним, не забрасывать другое. Встречаться с друзьями. Помнить дни рождения. Навещать родителей. Иногда вроде мне все это удается, но через неделю снова накапливается стопка счетов. Какая-то бесконечная история!

— Тебе тяжело?

Девушка кивает:

— Я хочу довести хоть что-нибудь до конца. Но у меня не получается. Это часть жизни. Черт возьми!

— В этом кто-то виноват? Ты как будто кого-то упрекаешь, — осторожно спрашивает психотерапевт.

Девушка взрывается, глаза мрачнеют, обеими руками она хватается за спинку стула.

— Она мне не говорила. Мама. Притворялась, что все будет хорошо. Что жизнь всегда останется такой, как раньше: счастливой и беззаботной. Она не предупреждала меня, что хорошо не будет, что проблемы потекут рекой, что жизнь превратится в череду обязанностей и обязательств. Она не подготовила меня к этому. Она лукавила, уверяя меня, что жизнь — это праздник. Вранье!