Она берётся двумя руками за голову. С губ срывается страдальческий стон.

— Господи, откуда взялся этот ужасный мир… куда ни плюнь, нет ничего хорошего…

О, да у неё сегодня просто-напросто день открытий.

— Бога нет, а в остальном я с вами в кои-то веки раз соглашусь. — Пересохший язык царапает нёбо, как наждачная бумага. — Наш мир не удался. А почему? Всякий раз, когда мечтаешь о планетарном господстве, надо прикинуть — Папуа-Новую Гвинею я тоже завоёвываю? И вон те малярийные болота в Конго? И Гаити, выкосившее войска Наполеона жёлтой лихорадкой? Всё равно что трёхлетний ребенок попытается проглотить арбуз. При разделе мира между двумя державами множество земель оказались бесхозны: в каждую деревню гарнизон не поставишь. Куда проще поддержать в той же Калифорнии нужный режим, — японцам необходим контроль над Голливудом, он важнее нефтяных скважин, без развлечений люди бунтуют. Фюреру тоже следовало ограничиться Европой и Руссландом до реки Волги. Лишние завоевания означают лишние проблемы.

Похоже, она потрясена моей речью — страдания как рукой сняло.

— Вы рассуждаете, как «лесной брат», — усмехается Ольга. — Это я на вас так действую?

— И не мечтайте, — спешу я поправить её. — Просто я — здравомыслящий патриот рейха. Попробую объяснить на сказках. Если дракон по недоразумению (?) проглотил толстую принцессу, которая размерами превосходит его желудок, — бедняге суждено терзаться в болях и страдать от изжоги. Но отступать поздно: во-первых, действенного лекарства нет, а во-вторых, попытка извергнуть из себя принцессу разорвёт живот дракона, и…

…Я замолкаю, запнувшись на полуслове. Один всемогущий, неужели ты услышал мои обещания жертвы?! Да, ошибки нет — В МАГАЗИНЕ НАПРОТИВ ПРИОТКРЫТА ЖЕЛЕЗНАЯ ДВЕРЬ! Я не жду приглашения — толкаю ручку, врываюсь внутрь, и… в лоб мне упирается ствол дробовика. Толстая женщина в бигуди смачно харкает под ноги:

— Freeze, motherfucker! What the hell you doing here? [47]

— Простите, уважаемая фрау! — Язык англосаксов для меня полная тарабарщина, и я перехожу на немецкий: — У вас на вывеске изображён пистолет. Я хочу купить оружие и чего-нибудь попить. Впрочем, можно сначала попить, а потом оружие… На ваш выбор.

— Арийцы? — спрашивает тётка с ужасным акцентом, не опуская винтовку.

— Давно, — охотно подтверждаю я.

— Предъяви аусвайс крови, — лениво требует она. — Или катись отсюда в Африку!

Я аккуратно, не торопясь, достаю из внутреннего кармана пиджака пластиковое удостоверение. Карточка с голограммой расового отдела подтверждает арийское происхождение, как моё, так и всех моих предков до седьмого колена. Группа крови, анализ ДНК; у обычных людей (не выпускников «Лебенсбона») прилагаются также фамилии отца и матери, бабушки и дедушки, их фотографии. Тётка пихает карту в разъём на кассе и, шевеля губами, с трудом читает данные. Сразу видно, когда в школе учили немецкий, она с девками глушила вискарь в подвале. Или курила, тут не запрещено.

Осклабившись, владелица бигуди опускает дробовик.

— Жрец Одина… у-у-у, я-то, дура, сразу за пушку. Баба с тобой тоже арийская? Ага. Просто разные люди попадаются, а расовые законы у нас крутые: продашь ствол неарийцу, прямиком в полицайревир загремишь. Какие у тебя деньги? Калифорнийские доллары, марло или иены? Новые модельки я за баксы не продаю, их здесь мало кто берёт.

— Иены, — небрежно бросаю я, и лицо тётки краснеет от радости.

— Великолепно, сэр! — Она нажимает кнопку, и заслонка за спиной уезжает вверх, открывая витрину с оружием. — Что пожелаете? «Штюрмгевер», фаустпатрон — или, может, МГ-42?

МГ-42 — модель пулемёта времён Великой Битвы. Лента на 250 патронов, палит полторы тысячи выстрелов в минуту… Весь квартал можно вынести. Нет, спасибо, такой мастодонт мне незачем. А вот «штюрмгевер» — неплохой вариант, да и в сумку влезает без вопросов. Сняв с витрины, торговка передаёт мне детище конструктора Хуго Шмайссера, я проверяю затвор. Пахнет порохом. Автомат «бэушный», а значит, пристрелянный.

— Пять тысяч иен, — бурчит тётка, словив мой взгляд. — Так и быть, тебе — за четыре.

Нет, такой вариант не пойдёт. В Калифорнии оружие продаётся свободно, рано или поздно мы найдём нужный магазин, — хозяйка пытается нагло наколоть приезжих арийцев. Вступаю в жёсткий торг. Шаг к порогу, и цена снижается до двух тысяч.

Я отсчитываю банкноты с портретом императора Акихито. Подумать только, ещё до Великой Битвы доллар считался ценной валютой, а сейчас это — фантики от конфет. В самой Калифорнии три города штампуют свои баксы, и курс у всех разный — скажем, доллар Сан-Франциско дороже доллара Лос-Анджелеса. Рейхсмарку торговцы берут, потому что есть закон, обязывающий магазины принимать валюту Третьей империи.

— И три… Нет, четыре бутылки кока-колы, — радуюсь я, упаковывая «штюрмгевер» в дорожную сумку (она включена в цену). — Холодной, чтоб аж голова заболела.

Тётка открывает дверцу ржавого апокалиптичного холодильника — там рядами, как солдаты, стоят бутылки. Собрав жирные пальцы в горсть, сгребает колу.

— Самая настоящая, не такое барахло, как у других, — гордо сообщает хозяйка магазина. — Видишь красное солнце на крышке? Сделана в Японии, на заводе в Нагасаки.

Да, это японцы отлично придумали: на правах победителей отобрали у владельцев фирмы торговую марку и переместили производство в Ниппон коку. Изъять из страны кока-колу — это все равно что вырезать у Америки сердце. Немудрено, что страна пришла в упадок. Залпом опустошаю бутылку — да, ничего не изменилось. Химия, она и есть химия.