– Кто там?
– обыденно спросил из-за двери столь же минорный женский голос.

– Герпетолог, - сказала Эша и запоздало зажала себе рот.

– А вы не могли бы зайти попозже?

– Мне сейчас надо, - жалобно поведала Шталь двери.
– Скажите, давно вы здесь живете?

– Три дня, - из-за двери протянулась нестройная волна арпеджио, разбилась минорным аккордом, похожим на жалобный вскрик, после чего скрипнул стул, и с другой стороны к двери кто-то подошел. Судя по походке, за этой дверью тоже не было никого трезвого.
– Что вам нужно?

– Я просто хотела спросить...
– Эша сделала паузу, - спросить... Вы не видели здесь...

Раздался щелчок, и дверь отворилась, явив рыжеволосую девушку лет двадцати пяти в джинсах и синей майке. Девушка чуть покачивалась, держась одной рукой за косяк, ее глаза с мутными пепельными зрачками неподвижно смотрели насквозь, а на щеке был свежий кровоподтек.

– Я ничего не вижу, - сказала она.
– И ты не герпетолог. Ты здесь живешь?
– девушка чуть шевельнула ноздрями.
– Ты ходишь со своей туалетной бумагой?

– Я просто...
– начала было Шталь, но тут девушка дернула головой, насторожившись, и внезапно ее лицо стало очень испуганным. Ее рука взметнулась и дважды впустую схватила воздух, а на третий раз сцапала Эшу за запястье и с неожиданной силой вдернула внутрь комнаты.

– Какого?!..
– успела сказать Эша, роняя сигарету и перелетая через порог. Девушка тут же захлопнула дверь, повернула замок и прижалась к косяку щекой. Выражение ее глаз так и не изменилось - пустые окна, смотрящие в пустую комнату - но губы отчаянно прыгали и прыгали пальцы, царапая стену короткими ногтями.

– Опять они, - шепнула она.
– Сиди тихо!

Шталь не успела ни возразить, ни возмутиться - в оставленной комнатушке-перекрестке громко хлопнула распахнувшаяся дверь и раздались топот бегущих ног и пьяная ругань. Кто-то болезненно взвизгнул женским голосом, что-то упало, после чего дверь в их комнату вздрогнула от сильного удара.

– Открой!
– рявкнул густой мужской бас.
– Я знаю, что ты там! Открой дверь, или я ее вынесу, на хрен! Нам нужно твое окно! Открой!

Дверь затряслась, и рыжая, зажав уши руками, плюхнулась прямо на пол и затрясла головой, тихо поскуливая. Шталь, оглядевшись, схватила керамическую вазу и, не долго думая, запустила ее в стену рядом с дверью, из-за которой злобно орали уже несколько голосов. Ваза разлетелась во все стороны, брызнув водой и лиловыми колокольчиками.

– Кто посмел меня тревожить?!
– заорала Эша, потрясая рулоном.
– Окно вам нужно?! Вот сейчас я выйду и...
– она кратко описала несколько занятных действий, коим возрадовался бы любой садист со стажем, и за дверью все стихло, после чего кислый мужской голос произнес:

– Ё, не та дверь!

Снова раздался топот, опять хлопнула дверь и наступила тишина, в которой громко раздавалось размеренное иканье хозяйки номера. Эша, все еще удивленно моргая, подошла к ней и хотела было помочь встать, но та неожиданно сердито отпихнула ее и встала сама. Пошатываясь, пересекла комнату, подошла к столику, нащупала винную бутылку и, запрокинув голову, сделала несколько быстрых глотков.

– Почему-то, когда мне страшно, на меня икотка нападает, - рыжая качнула бутылкой.
– Будешь?

– Нет, но пожалуй, скоро начну, - Эша огляделась и с радостным возгласом подбежала к распахнутому окну. Высунулась в него, и возглас замер на ее губах, сменившись жалобным вздохом.

– Пару часов назад я пыталась вылезти во двор, - сказала рыжая, устремляя свой неподвижный взгляд на одну из оконных створок, - но передумала. Пахло розами... испугалась угодить в колючки. Да и цветы бы испортила. К тому же, я хотела дождаться...
– она опять икнула и поспешно поднесла к губам бутылку.

– Хорошо, что ты не вылезла, - мрачно отозвалась Эша, обзирая цветущее безлюдное великолепие "Березоньки" с высоты четвертого этажа. Стена в пределах досягаемости была абсолютно гладкой и зацепиться было совершенно не за что. Можно было бы спуститься, сделав веревку из простыней и занавесок, но эта идея Эшу Шталь совершенно не воодушевила. Это был очень высокий четвертый этаж, и если она со своим везением с него брякнется, то свернет себе шею, а это, разумеется, было неприемлемо.