«Но ведь не просил же я их забирать Ананьева. Просто ляпнул, что думаю. И вовсе не сбрехал. Все точно обсказал, в бумаге. Ничего не прибавил. И для себя выгоды не ждал никакой».

Ломило голову от бессонницы.

Домашние не понимали, что творится с Кешкой, какая вошь его грызет? Почему вернулся из конторы как чумной?

Валька пыталась отвлечь мужа от невеселых мыслей. Теребила, ласкала. Кешка не реагировал. Отвернулся спиной к молодой жене и прикинулся спящим. Та, покрутившись, вскоре захрапела, не подозревая, как мучается, терзается рядом ее мужик.

«Эх, жисть, судьба собачья. Не успел бабу завести, скоро снова одиночкой стану. За дурь накажут. Недолгой моя радость была. Завтра, может, в последний раз увижу Вальку и своих…»

Кешке вспомнился рассказ Абаева в мехпарке. Он говорил, что в районе много люду арестовали чекисты. Средь них и начальники большие. Их, как ему знакомые рассказали, кого на месте убили, кого по тюрьмам мучиться отправили. На долгие сроки — на Колыму, в Игарку и Воркуту, на Печору и Сахалин — целыми этапами, эшелонами. До места и половина не добирается. Мрут в пути, как мухи. С голода, от болезней. Кешка вздрагивает. Нет, это не «воронок», это корова мычит в сарае. Время кормежки подошло. Значит, скоро вставать…

Мужик погладил по плечу молодую жену: «Эх, побаловать всласть не дали. Может, этим днем все и кончится. А девка была. Может, уже забрюхатела? не приведись горе, сиротой расти», — встает Кешка с постели, поняв, что уснуть не сможет. И, одевшись, вышел во двор.

Зима взяла свое. Заснеженные деревья, как седые старики, укоризненно качали головами, словно без слов стыдили, упрекали молча.

Кешка обтер лицо пригоршней снега. Снял неприятную дрожь затяжкой папиросы.

До райцентра пешком два часа топать. На машине — за минуты. Но как дождаться назначенных восьми утра? Эта неизвестность хуже всего. Знать бы заранее, зачем понадобился?

«Хотя… Ананьева не звали, за ним приехали, забрали без разговоров. Меня же — просили прийти, как сказал председатель. Просили — не велели. Это не один хрен. Если б арестовать вздумали — с работы забрали б. И не посмотрели бы, что только вчера женился. И председатель не просил бы на обратном пути к нему зайти. Хотя, кто ему доложит — зачем зовут? Его самого небось на поводке держат. Вон районное начальство без разбору хватают. Наш председатель и того меньше. Но нет… Не арестовать меня хотят. На что я им сдался? Невелик чирь на жопе. Небось Ананьев меня с полудурков не вытаскивал, все ухи прожужжал, мол, кому поверили? Да что теперь в том? Если б меня арестовать хотели, не дали бы самому к ним явиться. Тут же время есть. Может, на смелость проверяют? Хотя, зачем я им?»— разговаривал сам с собою, убеждал и успокаивал себя Кешка.

Перед дорогой опрокинул кружку молока и вышел из дома.

Завидев молоковоз, поднял руку. И, сев в кабину, устроился поудобнее.

Тракторист решил молчать всю дорогу, до самого райцентра. Но не таков был шофер. И едва тронул трехтонку, спросил напрямую:

— Ас хрена ль тебя чекисты зовут?

Кешка даже поперхнулся от удивленья. Откуда знает? Вылупился на водителя удивленно.

Тот расхохотался во всю глотку:

— А че хайло отвесил? Да мне председатель еще вечером велел тебя в район взять. Сказал, куда надо подбросить.

— Я и сам не знаю, зачем меня вызвали, — сознался Кешка.

— Коль вызвали — не ссы. Это — не больно. Понадобился, видать. По Ананьеву хотят тебя поспрошать. Все же напарник твой. Кого еще о нем спросить? Тебе нече пугаться! Это Витьке хреново! Попух мужик! Ни за хрен собачий. Кто-то заложил его. Иль при начальстве брехнул лишнее. Нынче оно как? Опрежь чем пернуть, глянь, куда вонь пойдет. А уж с трепом и вовсе сторожко надо. Из-за него нынче беда может приключиться.

— Вот я и думаю, може, меня сгрести решили, раз вместе с Ананьевым работал? — сознался Кешка.

— Тогда весь мехпарк за яйцы взяли б. Начиная с Абая. Не ссы! Ты им без нужды!

— Дал бы Бог!

— Да ты хоть десять раз трактористом стань, из полудурков в жисть, как из говна, — не вылезешь. А им такие без нужды! Живи спокойно. Поспрошают и — под зад коленом. Это, как пить дать, — смеялся водитель.

Кешка глянул на него исподлобья, затаил зло. Но шофер не заметил и продолжал говорить:

— Тебе, идиоту, крупно подвезло на Витькиной беде. Иначе хрен бы перепал, а не морковка. Не видеть бы трактора как своих ушей! Но то-то и оно, что Ананьева какой-то стукач заложил. Знал бы я его, голову своими руками свернул бы падлюге! Такого мужика загребли! Ему цены нет! Вот ты, к примеру, кой с тя навар? Первый долбоеб! Твоей башкой лед в реке пробивать можно. И лодырь. В кого такой народился, вся деревня удивляется.

— А ты лучше? — осек Кешка.

— Я — многим лучше. Уже хотя бы тем, что сам себя кормлю, пою и одеваю. Ни на чьей шее не сижу с пятнадцати лет. Но не о нас с тобой речь, слышь, полудурок, ты хоть о Витьке узнай. Живой ли он и где нынче обретается? Может, сумеешь ему, как напарник, кусок хлеба передать. Да сказать, что дома у него все живы, здоровы и ждут его.

— Передам, — поспешил согласиться Кешка и, подумав, добавил: — Если увижу.

— Я к тебе вечером зайду. Узнаю. Может, разрешат передачку отвезти человеку. Попроси.