— Валька! Ну и умница ты у меня! Уже успела! Вот это хозяюшка! Спасибо тебе! Даже не ожидал, что так сладишь. Хочь и толстая, а проворная! — похвалил Кешка девку. И, обняв, как свою, звонко чмокнул в потную щеку.

— Моя маманя в девках тоже толстуха была. Хуже меня. А родила, куда все делось. Нормальная стала. И я так буду, — уверенно ответила Валька.

— Нет, не худой. В полном человеке здоровья больше. А нам оно с тобой очень пригодится. Вон ты какая крепкая да расторопная. Ни одна худая за тобой не угонится. Глянь ты, какая налитая, — сдавил сиську двумя руками.

Валька отпихнула его от себя:

— Вначале запишемся, потом лапай, сколько хочешь…

— Ты чего, не веришь мне? — изумился Кешка.

— Если б не верила — не пришла. Но все равно не хамничай раньше времени.

В этот вечер Кешка с Валькой здорово устали. И, проводив Торшиху домой, полудурок, вернувшись, словно провалился в сон. А на следующий день, придя в мехпарк, отпросился у Абаева, назвал причину. Тот отпустил, забыв поздравить.

Кешку с Валькой расписали в этот же день. И вечером, созвав ближних соседей, отгуляла в доме недолгая свадьба.

Валька сидела за столом кружевным стогом. Она не смущалась, ела вдоволь, чувствовала себя хозяйкой дома. И время от времени щупала в складках платья хрустящую бумажку — свидетельство о браке.

Теперь она уже не девка-перестарок, а жена. Законная… И Торшиха, глянув на председателя колхоза, не без умысла приглашенного на свадьбу, говорила:

— Нам бы теперь корову в дом. Ведь семья немалая. Все колхозники. А без коровы… Помогли бы….

— Завтра правление соберется, там и решим, — заторопился председатель из-за стола, боясь, как бы секретарша во вкус не вошла со своими просьбами.

На следующий день Кешку после работы позвали в правление колхоза:

— Решили помочь вашей семье и выделить из колхозного стада корову-первотелку. Можете пойти и выбрать любую, предложил председатель.

Кешка хотел выскочить из кабинета, обрадовать жену Но председатель остановил, придержал его:

— Тебя сегодня искали, — сказал, глядя в глаза полудурка.

— Кто? — изумился тот.

— Чекисты…

Кешка сразу сник. По спине ознобные мурашки поползли.

— Что им надо? Чего хотели? — еле провернул слова пересохшим языком.

— Наверное, про Ананьева станут спрашивать. Ты ж вместе с ним работал. Смотри, не нахомутай лишнего.

Не наляпай с дури глупостей. Таких работяг, как Виктор, больше нет. Может, выпустят его. Вот тебе адрес оставили. Просили завтра утром быть у них. К десяти чтоб успел. На молоковозе поедешь. В восемь утра. Не опоздаешь. Назад с почтовой машиной вернешься. Ко мне зайди. Расскажешь, зачем чекисты вызывали тебя.

Кешка вмиг забыл о первотелке, дрожал осиновым листом.

Он не сразу сообразил, что Валька, его жена, тормошит его, говорит о чем-то.

— Корова? Какая корова? Да получай ты ее! — сунул накладную в руки и, шатаясь, вышел во двор.

Закурив торопливо, лихорадочно соображал, зачем он мог понадобиться чекистам. Может, сведут их с Ананьевым с глазу на глаз, узнать захотят, кто правду сказал? Ананьев не дурак, чтобы признать написанное им, Кешкой. А может, он тоже на Кешку всякого наговорил? Чтобы с себя свалить? Уж ему-то поверят…

Раз Кешкино написанное всерьез восприняли, почему Виктора не послушают? Вот и возьмут за жопу. Взамен… Чтоб не трепался, — дрогнуло где-то в коленях.

Кешка, поперхнувшись дымом, медленно поплелся домой. Там переполох, смех и радость. Корова в доме по-

явилась. Рыжая, громадная, горластая, как Валька. Кешка мимоходом глянул на нее, и тут же в дом, в свою комнату. Чтоб хоть немного отойти от страха, успокоиться и отдохнуть до утра.

Его пытались растормошить, поднять. Он отворачивался, прогонял всех, просил оставить в покое.

Всю эту ночь Кешка не мог уснуть. Страх отнял радость женитьбы. Ему бы поделиться своими переживаниями, рассказать о вызове. Но тогда и об Ананьеве придется говорить. А чекист запретил.

«Что, если меня обвинят во лжи? Ведь были у чекистов и Абаев, и председатель. Что-то говорили, защищали своего. Не иначе. Их вон как много. Кто я супротив начальства? Они грамотные. Знают, что где сказать. Их послушают. И, наверно, выпустят Ананьева. Меня за брехню…»— всхлипывал всухую Кешка.

И тут же оправдывал себя: