Палуба сотрясалась и дергалась, как обезумевшая. Под ногами вздрагивало нутро катера. Откуда-то из-за кормы летели и летели брызги, песок, галька...

Отключить! Отключить долбаную машину, пока винты совсем не угробили, на хрен! Бурцев поднялся. Кое-как, по перекошенному, вибрирующему полу рубки добрался до приборов управления. Заглушил двигатели. «Раумбот» затих, умер. Но за спиной еще что-то стучало – глухо и без умолку.

Бурцев оглянулся. Освальд! Поляк, почем зря, лупил немца латной рукавицей. Пленник уже не смеялся и не улыбался. Даже не кричал. Зубы и кровавые сопли разлетались по рубке. Торчавшая из спины эсэсовца рукоять кольтэлло скребла металл.

– Пся крев! Пся крев! Пся крев! – выплевывал свои незамысловатые ругательства поляк.

Гаврила глухо стонал и ворочался под штурманским столом – видать, конкретно приложился головой. Джеймс пытался оттащить взбешенного добжиньца от немца. Бурцев поспешил на помощь брави.

– Прекратить!

Освальд не прекращал. Пришлось встряхнуть пана как следует, привести в чувство. Вроде успокоился. Застыл, дыша тяжело и глядя налитыми кровью глазами в разбитое лицо эсэсовца.

– Вы все равно подохнете! – чуть слышно изрек немец. – Все подох...

Больше он не произнес ни слова. Побулькал, похрипел с полминуты. Затих. Джеймс перевернул труп на живот, выдернул нож.

Бурцев сплюнул. Вышел из рубки. Покосился на люк грузового отсека. Люк как люк. Здоровый и запертый. Опечатанный. Опломбированный. С громадным замком. Ладно, еще будет время посмотреть, что упрятано в недрах катерка. А пока...

Он перегнулся через борт, осмотрел судно. Несколько дощатых щитов слетело с креплений и плавало сейчас на мелководье. Сорвался и, смяв палубные ограждения, вывалился за борт кран-лебедка. Но в остальном... Надо отдать фрицам должное – «раумбот» был сделан на совесть. Корпус катера достойно выдержал удар. Течи вроде нет. Огорчали, правда, погнувшиеся лопасти винтов, которым пришлось загребать не воду, а песок и морскую гальку. Но ничего, такая беда – и не беда вовсе. В общем-то, можно сказать, повезло.

И все же везунчики были невеселы. Бурцев – тот и вовсе минут пять молча вышагивал с каменным лицом по накренившейся палубе. А чему радоваться, если даже от берега как следует не отплыли? Вон, маячит еще на горизонте венецианская колокольня. Глянет какой-нибудь Хранитель Гроба оттуда в бинокль – а угнанный катер туточки, как на ладони. Да и без бинокля, наверное, их разглядеть можно. А ну как пошлют фашики вдогонку карательную экспедицию?

– Вацалав?! – позвал Бурангул.

Глазастый лучник-юзбаши указывал на море.

Е-пс-с-с! Уже послали. Несколько точек вынырнули из-за песчаной косы, рассыпались по водной глади. Точки приближались – медленно, осторожно. Переставали быть точками, обращаясь в венецианские парусники и галеры... А нехило! На них что же, весь флот республики бросили? Проверку на вшивость устроили? Психологическую атаку? Ну-ну...

Неподвижный «раумбот» сидел на мели кормой к противнику. И весьма кстати... Бурцев встал к двадцатимиллиметровке. Повертел пулемет, пощелкал железками, проверил. Все в порядке! «MG. С/38» от удара судна о мель не пострадал. Зенитный лафет с клеймом «L. С/38» – тоже. Станина позволяла легко ворочать громоздкое – семьсот-восемьсот кг – орудие во все стороны. И по горизонтали, и по вертикали. Максимальный угол подъема был обычным для большинства немецких зениток: плюс восемьдесят пять, что позволяло даже с близкого расстояния расстреливать высокие береговые цели. При этом минимальный угол был снижен до минус двадцати пяти. Тоже очень удобно: можно всадить очередь под ватерлинию противника хоть при абордажной схватке.

В авангарде венецианского флота шел «Буцентавр». Оцарапанный бок, несколько недостающих, сломанных «раумботом» весел и ручной пулемет на носу галеры... Да, вряд ли этот плавучий дворец спешил сейчас на древний обряд обручения с морем.

О том, кто заправляет флотилией, гадать не приходилось. Синьора Типоло завалили, затоптали во всеобщей панике. Сенаторы-аристократы разбежались. Венецианские гвардейцы со своими кондотьерами – тоже. Остаются немцы – больше некому. Конфисковали, небось, Хранители Гроба и братья ордена Святой Марии корабли, что получше, загнали на суда перепуганных морячков да гребцов, кого поймать смогли, – и полный вперед. Под тевтонскими мечами и «шмайсеровскими» стволами.

С «Буцентавра» ударила пулеметная очередь. Первая, предупредительная: пули просвистели над катером.

– Рус, сдавайся! – донесся усиленный мегафоном голос. – Ты есть деваться некуда! Ты есть сопротивляться бесполезно!

Ага, как же! Бесполезно! Рано растыкались, мля! И предупредительной пальбой воздух сотрясаете понапрасну, мать вашу!

Бурцеву предупреждать было некого. И терять – нечего. А потому он бил на поражение сразу. Бил, пока не опустошил магазин. А опустошив, перезарядил пулемет и добавил снова. И еще раз перезарядил. И опять – частыми короткими очередями...

С парусников и галер отвечали редко. Не мудрено! Зенитная двадцатимиллиметровка все-таки посолиднев ручных пулеметов и «шмайсеров» будет. Шмаляла она не пулями даже, а стограммовыми снарядиками, которые прошивали деревянные венецианские кораблики навылет – от носа до кормы. И до четырехсот выстрелов в минуту эта машина выдавала исправно, даже с учетом перезарядки. Так что...

Бурцев и сам едва не оглох от лая кормового орудия и команду свою перепугал до полусмерти. Но – нормалек! Изрешеченный «Буцентавр» тонул. Шла ко дну еще одна галера поменьше. Заваливались на бок два парусных когга. С других судов – изрешеченных и относительно еще целых – в панике бежали венецианские мореходы. Люди так и сыпались за борт, в надежде добраться до берега вплавь.