— А эта картина у вас…

— Старая, — не без гордости сообщил Павел. — Ей сто лет.

— Девяносто семь, — уточнил я.

“Санта” не сводила с картины зачарованных глаз.

— Смотри ты, — протянула она восхищенно и взяла бутерброд, — а ведь совсем как новая.

Пальцы несли след давнишнего ухода, а ногти пестрели облупившимся лаком. Глядя на картину, она быстро съела три бутерброда, потом подумала и взяла еще один.

— Выпьешь? — спросил Павел.

“Санта” решительно кивнула.

— А я никогда на море не была, — сказала она и спросила тут же: — Где ванна?

Спустя несколько минут она возникла, белея обнаженным телом. Я поперхнулся и перестал жевать, а она победоносно улыбалась. Один из передних зубов у нее был короче остальных и другого цвета — прозрачно — серого. От пудры ее лицо казалось расплывчатым пятном, как маска, и было светлее туловища и даже белее кожи на груди.

— Ты б оделась, — искоса взглянув на нее, заметил Паша. — Простудишься.

— Да? — спросила она не очень уверенно.

— Точно тебе говорю, — подтвердил Паша и налил еще.

Она оделась и закурила.

— Ну что, Санта, — спросил Паша, — как жизнь?

Пашина простота невольно располагала к доверительным беседам.

— Квартиру снимаем. С подружкой.

— А дома чем занималась?

— На швейной фабрике работала после училища. Девчонки поехали, и я с ними. А что там сидеть — то? — каким — то обиженным тоном сказала она. — Ничего не высидишь. Все бегут, кто может, разбегаются.

— Сколько тебе годов? — спросил Паша.

Я с любопытством ждал, что — то она на это скажет, но она, не усмотрев в таком вопросе ничего неприличного или оскорбительного, просто ответила:

— Девятнадцать.

Наверно, она просто не знала, что это для кого — то может быть оскорбительным.

— Солидно, — заметил Павел.

Она надула губки и объявила:

— Между прочим, я на квартиру коплю!

— Много накопила? — по — деловому осведомился Паша.

— Две тысячи уже накопила, — доверчиво сообщила Санта.

Паша неопределенно покивал и разлил остатки первой бутылки.

Санта выпила еще две рюмки и быстро опьянела.

— Можно я у вас посплю? — попросила она и посмотрела на диван.

— Спи, — разрешил Паша. — Кто не дает?

Она снова сняла сапоги, поправила прическу и положила голову на валик, потом приподнялась, дотянулась до сумочки и, виновато улыбаясь, пристроила ее себе под голову.

— Надо же, — она озабоченно потерла зеленоватый синяк на ноге, — в приличном доме не разденешься.

Мы сочувственно покивали. То ли у нее были железные нервы, то ли она устала до одури, но через несколько минут она действительно спала.

— Гляди, гляди, как распускаются. — Паша показал на тюльпаны, стоявшие у ней в изголовье, на столике рядом с диваном. Бутоны набухли, как нарывы, и увеличились по крайней мере вдвое, а кончики зеленых лепестков, пока еще слипшиеся, осторожно покраснели.

— Эх, пропадет мой дом, — проговорил Павел с досадой. — Пропадет. Если в доме не жить, любой пропадает. Это не я придумал — проверено. Сейчас вот был — зарастает все. А… — Он махнул рукой.

— Продай, — предложил я.

— Что у меня, денег нет? Нельзя его продавать. Родину как продашь?

— Как — то можно, наверное, — сказал я.

— Да он не стоит ничего, — спохватился Павел. — Вон, пиджак мой дороже стоит, отвечаю.

“Санта” пошевелилась во сне и пробормотала что — то невнятное. Мы стали говорить тише.

— Пропадет дом, — повторил он громким шепотом, — жалко, прадед строил.

Я покосился на букет. Бутоны уже чуть приоткрылись — нежно, несмело, как губы для поцелуя.

— Знаешь, — сказал Паша, — раньше я думал, что я все могу. А теперь я вижу, что могу только то, что могут деньги. — Он посмотрел на цветы. — Что там в твоих книгах об этом написано? Мне страшно, — добавил он после продолжительного молчания, а я не без горечи подумал, что это первый шаг к обретению интеллигентности. И это была единственная стоящая фраза за всю долгую ночь.

Я тоже смотрел на цветы. Теперь зеленый цвет остался только у оснований, в тех местах, где заканчивались стебли и откуда вырастали чашечки. Концы разлепились, разошлись, расправились, как надутые ветром паруса, легкие, воздушные; тяжелые, сочные листья изогнулись в куртуазном поклоне и разлеглись на столе.

Сквозь короткий сон я слышал, как в кабинете долго звонил телефон, и слышал, как Павел говорил что — то в свою миниатюрную трубочку.

“Санта” проснулась в половине восьмого и долго приходила в себя, хлопая тяжелыми от косметики ресницами и восстанавливая в памяти события прошедшей ночи. Сначала она испуганно села на диванчике, подтянув под себя ноги, потом встряхнула головой и спустила ноги на пол, поставив ступни на голенище сапога. Павел сидел в кресле, прикрыв лицо ладонью. Я приготовил кофе.