От наших речей начинало слегка повеивать прекраснодушием, тем самым следствием срединной образованности и верным спутником фарфоровой посуды, которое с роковым постоянством бросает страну под ноги обезумевших тварей, не помнящих родства.

— Да — а, искусство кончилось. — Он махнул рукой с выражением безнадежности. — В конце времен живем.

— Искусство кончилось, — заметил я, — а люди — то не кончились.

— Я вам проще скажу, — перебил профессор. — Что такое искусство, для чего оно служит? Для самосознания любого общества прежде всего. А у нас сейчас общество самых настоящих детей. Откуда же у детей качества взрослого ответственного человека? Вот вырастут детки — все у них будет. Искусство в том числе.

— Сколько же им расти?

Наш оратор только развел руками. Дальше случилось нечто такое, от чего я замолчал на долгое время и попросту не смел открыть рта.

— Как же вы назвали свою малютку? — спросил Борис Федорович у Павла. — Я ведь помню, вы никак не могли имя выбрать. Выбрали?

— Машенькой назвали, — застенчиво сообщил Павел.

— Очень хорошо, — сказала Евгения Семеновна и улыбнулась.

Сияя неподдельным достоинством, Павел извлек из нагрудного кармана пиджака несколько фотографий и церемонно протянул их Евгении Семеновне. Я чувствовал, что лучше мне помолчать, и во все глаза наблюдал этот необъяснимый балаган.

— Ага, ага, веселая такая девочка, — произнес хозяин, с сокровенной улыбкой рассматривая изображение. — Наша Катя тоже была такой маленькой, — с вызовом добавил он, возвращая карточки, словно мы намеревались оспорить эту неоспоримую истину.

— Неужели? — сказала Евгения Семеновна, и все сдержанно посмеялись.

— Счастье — это ощущение. Ощущение скоротечно, — почему — то произнес Борис Федорович, вероятно, ответил какому — то своему внутреннему собеседнику. Супруга бросила на него взгляд быстрый и укоризненный.

Некоторое время разговор вертелся вокруг детей. Потом каким — то образом выбрался на философскую дорожку, утрамбованную донельзя полчищами самоуверенных мудрецов. Паша тут же прикусил язык и только прислушивался, ковыряясь в своей тарелке и с тоскливой надеждой поглядывая на серый экран телевизора, которому никто и не думал давать слово. Борис Федорович установил на столе большущий электрический самовар.

— Уже секвенированы дрожжи, грамположительные бактерии, — это потрясающе! — воскликнул он и подчеркнул: — Потрясающе! О чем мы тут говорим? Структура живого вещества нам уже известна… Вы “Nature” не читаете? Почитайте.

— Можно будет любовниц разводить, — сказал я и посмотрел на Павла.

— При чем здесь любовницы? — запнулся Борис Федорович, но тут же понял и по — детски улыбнулся: — Да, и любовницы. Пожалуйста, кто хотите. Было бы желание.

— Были бы денежки, — вздохнул Павел.

Пожалуй, дом этот был одним — единственным, где он ничего не стеснялся и не опасался что — нибудь ляпнуть. Между этими людьми давно уже было все решено, и отнюдь не в этих категориях ума или некоторых других дарований, которые иногда служат подпоркой низшей ступени тщеславия.

— Это безусловно. Каким — то образом породу людей улучшить будет возможно. Этим займутся, — заверил хозяин.

— Страшновато, — заметила Евгения Семеновна.

— Практика показывает, что опасения такого рода почти не оправдываются.

— Откуда вы все знаете? — спросил я улыбаясь. — Все — то вам известно.

Евгения Семеновна послала мне взгляд, в котором ясно читалось: ничего он не знает, только куражится на людях. Любит поговорить, только и всего, а вы все берете за чистую монету. Краник самовара пропускал воду, и капли с небольшими интервалами срывались на жостовский поднос и колебали лужицу, выпукло покрывавшую большой красный цветок.

— Еще не все зло свершилось в мире, — сказал Борис Федорович и уставил глаза в красный цветок. — Далеко не все. — Вымолвив это, он зябко потер свои на диво гладкие руки. Истончившаяся кожа сияла на них, отражая свет желтоватыми суставами.

— Ну довольно, — прервала мужа Евгения Семеновна и вручила ему бутылку коньяка. — Ты сейчас наговоришь.

— Поддельный, не поддельный — не знаю, — усмехнулся тот, откупоривая бутылку и рассматривая жидкость на свет.

Мы выпили по рюмочке.

— А это как же? — спросил я, поднимая глаза горе.

— Вы рассуждаете с позиции человека, а я рассуждаю с позиции обыкновенной бактерии, — сказал он несколько раздраженно. — Я вас не понимаю, — добавил он и решительно мотнул головой. — Не понимаю. — Немного помолчал и вернулся к разговору: — В это я не верю как в фантом, — сказал он и повторил: — Как в фантом — не верю… Разве жизнь была? Каждого куста боялись, каждого ручья. Везде какие — то божки мерещились, жрать просили, жадные, наглые. Потом великое открытие евреи сделали — придумали одного бога. Великое, повторяю! Как все упростилось! Потом следующий шаг — Христос. Он всех уравнял, освободил. “Зане свободен раб, преодолевший страх”. Душу освободили.