Шрифт:
Это было так, сказал мне Аво: в Нью-Йорке в шестьдесят восьмом я постоянно посещал гольф-клуб, там было фортепьяно, и каждый раз, когда я складывал клюшки, я садился к нему играть. Вот там мне как-то раз и сказал мой добрый товарищ Питер Франк, который был очень близким другом Синатры: ты должен написать для него песню. Вообще-то я встретился с Синатрой раньше — это было в пятьдесят девятом, я тогда был в Лас-Вегасе с моим тестем, великим игроком. И вот он говорит мне: пойдем, я тебя познакомлю с Фрэнком Синатрой, он сейчас в баре гостиницы «Сэндс». И вот, представляете, я иду к нему, и он действительно сидит там, и я говорю ему: для меня вы — величайший из всех. Он ответил: вы знаете, так хорошо слышать ваши слова… Дело в том, что тот момент был самой нижней точкой его карьеры. Но сразу же после нашей встречи он снялся в фильме From Here To Eternity, и все стало хорошо. Так вот, в этот раз, уже через десять лет, мой друг по гольф-клубу позвонил ему и сказал: мы едем к тебе. И уже через пять минут после приезда я сел и начал: пара-ра-рарам… Я тогда подумал: эта моя старая мелодия никогда не была особенно известной, и, может быть, я переделаю ее для Синатры. Я не сказал ему тогда, что мы уже встречались, вдобавок, когда я с ним впервые познакомился, у меня еще не было бороды, и вообще мне было не до того, я просто хотел сделать ему песню. Но я не пишу слова, я только делаю музыку. Песня эта — кто-то в издательстве давно сделал для неё стихи. Но Синатра сказал: мне нравится музыка, но не нравятся слова. И он позвонил сразу троим людям, которые приехали из Лос-Анджелеса, и они сели и начали набрасывать строчки, а Синатра заглядывал им через плечо и тихонько мурлыкал: Strangers In The Night… После этого мы стали большими друзьями; а потом пришел день, когда мне домой позвонил наш общий друг Тони Беннет и сказал только: Аво, он умер. И начал плакать. Вот как это было.
А еще Аво спросил меня, там, в подвале: эй, она к вам добра, ваша девушка? И в ответ на мои слова о том, что мы оба любим его: ну хорошо, когда-нибудь я отправлюсь туда (к потолку поднялся его скрюченный палец) и расскажу о вас Синатре. Не сомневайтесь.
И мы расстались. Это было, и только сегодня.
Какая невероятная осень: все звезды мира падали на наши головы на подушке.
Лучшее, что мы с ней когда-либо делали, — это если она все-таки позволяла мне прикоснуться к своему животу. Алина — маленький серый пушистый зверь, а такой зверь никого не подпустит к самому дорогому, к животу: даже если зверь в норке, не пустит никогда.
Но я сначала прижимаю к нему ухо и прислушиваюсь, как бурчит там наш ужин (ей очень стыдно), потом тихо-тихо кладу туда же руку, потом начинается игра: куда эта рука пойдет — вверх, к почти такой же беззащитности груди, или вниз, к светлым волоскам?
Не бывает большей близости, чем в эти минуты.
Потом еще можно что-то сказать друг другу, она даже успевает потрясти у меня перед носом двумя билетами, утащенными с полки на кухне:
— А это что?
— А это в воскресенье. Ты забыла, что воскресенье у меня детский день? А еще это премьера «Альцины». В концертном исполнении. Вот сюда положи.
Она утыкает мне нос в плечо.
— Я это так, на всякий случай, позлить чуть-чуть. Ты ходишь с ребенком на Генделя? Ничего себе. Какая замечательная девочка.
— Все начиналось с того, что я ей пообещал: если тебе будет скучно, встаем и уходим, мне будет жалко, но плакать я буду так, что ты не увидишь, в ближайшей подворотне. Ни разу после этого не ушла ни с одной оперы. Все слушает.
— А оперным обозревателем ты мог бы стать?
— Наверное. Писал бы про оперу, как про вино. Какая, в конце-то концов, разница?
— А если я снова буду спать на твоей подушке, в твоем углу?
— Ты уже там спишь.
И она там действительно спит, ее морковного цвета коробчонка — и правда, RAV-4 — косо стоит в бледном свете фонаря, подняв одно колесо на тротуар, а я сижу на кухне за компьютером и предаюсь привычному пороку — читаю Ядвигу Слюбовску. Хотя бы потому, что у меня начало складываться странное убеждение: ее жадный интерес к Алине явно выходит за рамки профессиональной зловредности.
И вот — «Ярмарка невест».
«Пришло время любви и законных, так же как и незаконных, браков.
На прошлой неделе в московских пределах еще такого не было, на этой — вот она, полная коллекция рублевских невест, с еще не облупившимся загаром экзотических пляжей. Если вы чисто случайно оказались бы у подножия лестницы „Метрополя“, где как раз был юбилей у пианиста Гагика Араняна, то всех, всех бы их там увидели. Да, и спонсоров тоже — „Эскада“, например, надела на Машу Вильчек поразительный наряд из красного шелка, так Маша в нем и ходила по всей зале, где публика жевала салатные листья с малиной. Но Маша — не невеста, она модель, ей красный шелк положен по должности. А вот и она, первая невеста России — Саша Куклина, в бриллиантах от Cartier, а вот и…»
Последовавший список невест меня интересовал мало. Потому что я шкурой чувствовал, что сейчас это будет. И — вот оно.
«Но избранник юной Гюзели уже почти официально рассекречен. Зато у нас есть новая загадка, о которую чешут и не перечешут праздные языки. Кто тайный возлюбленный Алины Каменевой, женщины, чье слово создает и свергает дизайнерские репутации?»
Я начал улыбаться. Сейчас меня восстановят по одной косточке, попавшей на зуб к Ядвиге.
«А возлюбленного просто не может не быть. Дело в том, что в последнюю неделю наша бледная и нежная Алина замечена в странностях. В сиплом смехе невпопад прямо на рабочем месте, как сообщают ее трепещущие подчиненные. В чрезмерной доброте ко всему живому — да чего уж там, бывали, знаем, чем объяснить, если женщина вдруг начинает выглядеть как кошка, укравшая сметану. И вопрос, друзья мои, не в этом, а в другом — что за тайны такие для девушки сорока лет или хуже того. Что бы ей не предъявить своего молодого или не очень молодого человека светским „рафине“ и прочей любопытствующей публике? Но ведь не предъявляет. А как ходила везде одна, так злостно и продолжает ходить.
Разгадок называется две. Ну, две с половиной. Первая: ее тайный возлюбленный — человек слишком известный, чего доброго — трагически женатый. Полразгадки — это, допустим, если Алина опять связалась с залегшим под пальму в Монако человеком, чье имя начинается с „Ю“. Не такой уж это был секрет год с лишним назад, эта их дружба, пока господин „Ю“ еще крутил колеса своей деловой империи на территории России. И кстати, а что-то не видно было госпожи Каменевой на родных просторах в сентябре. Не в Монако ли заехала?