Шрифт:
2
Цикорий, мак, глициния и дрок сошлись в букет на Кёркире неброско, чья сердцевина, косточка, ядро здесь прорастают… Вечности наброском представ неизбалованным очам, что ловят в небосводе по ночам знакомую рыбёшку… Море звёзд… Но северная Родина зовёт. 3
Устаёшь и от солнца. А тут щедро Родина лоб окропит. Здравствуй, дождик! Чело охрани от горячего Юга натуг. 4. Корфу (Морская звезда)
Моря синего, красной звезды (пятилистник, вползающий в щель) не забыть, как сумы и весны… О, Эллады побочная дщерь! Ты, как время, течёшь и течёшь. Ненаглядны твои берега… Лишь свидетель узнает, почём в слёзном горле глухой перекат. Керкира—Москва, июнь К Аннунциате
О bella!
Н. Гоголь. РимВДЫХАЯ ЛЕТО
1
Расточила липа сладость, на сносях макушка лета. Стороною тыльной, слабо, заслонюсь ладонью левой от всевидящего солнца… Но вдыхать не перестану. В сотах липового сока память горечи растает. 30 июня 2
Е…
3
Проща – придорожная часовня для раскаявшихся путников; отпущенье грехов, разрешенье духовное.
Эхо
В острожской крутизне затерян и обрящет лишь жаждущий сполна, подняв, не напоказ, под Твердь хребет, не хрящик, не ждущий «Ис полла…». Не ждущий до конца ни почестей, ни славы, ни грома медных труб, идущий и туда, где к вечеру «не сладко» и где не лёгок труд. Не ищущий вперёд ни мзды, ни воздаянья, умеющий нести. Когда через «навек» поставленное зданье уже сквозняк свистит… С острожской крутизны взлетает млад и старец. Опасен сход лавин. Шагнувший вверх, иди! Пастух не перестанет в Отцову длань ловить. 8–10 июля В ПАМЯТЬ!
1
Е…
2
Н. А.
* * *
Июль очередной подмочен и оправдан и высохнет без нас. Мы странники в его лирической оправе, пристрастные тепла разящего отраве и зрелищу без дна. Когда в один сосуд закладываешь буквы, невольно станешь скуп на прочие дела… Выискивая будто единственное, что и за чертою будет июля… Что пришло и убегает с губ… 13 июля В Черногорию!
Обернись хоть испытанным горцем, Адриатики рыбою иль бестелесным поклонником – горше не бывают, без правил, бои в слабом сердце… Смотри, различая. Кто под Богом, на много горазд. Забывая об «ангельском» чаять, обернись человеком хоть раз. 13 июля Флоксы
…И всплеснув руками, вижу — это флоксы, мамин август, с лепестками цвета вишни, жаль, что белого не вышло. Белый светит через ночи, ночи дня и ночи утра… К белому приводят ноги помолиться о немногих. Мама, мама, вот твой праздник! Я почищу каждый цветик. Я не спрашиваю разниц на твоём и этом свете. И пока живётся, буду наклоняться в спелый венчик и терять под август удаль, замерев вдвоём на вечер… Мама! Это мы и вечность. Бобров переулок, 13 июля Наблюдателю
Гроза поставила на дыбу, и с воем – вон ушла. На вымытый амвон вставало утро… Видел ты бы, ловец восторгов, «тихих дум», свернувший сущее послушно в незначащее… На ходу платящий податью подушной всему «далёкому»… Вблизи не видно ни одной слезы. 15 июля Городское
Курослеп и вьюнок на ограде — день в Хамовниках – что-то из тех мест и времени, близких отраде и невинных, до грусти, утех. Спазм в узилище, сладкие корни. Всё б туда возвращаться опять… Хода нет. Оставайся покорно здесь, которое можно объять. А не то разойдётся крепленье, что часы подогнали к концу мест и времени… Сердце – кремень и тёплый воск… И замочек к кольцу… Оттого курослеп слаще ягод и Никола в Хамовниках свеж, точно в детстве… Не юная я бы всё б писала хореи и ямбы и, не жмурясь, смотрела на свет… 16 июля