Он покачал головой.

— Но я не знаю, сколько проживу. Это, действительно, вопрос. Может быть, они продолжат по частям извлекать мой мозг и выкидывать на помойку, — он горько усмехнулся, — заменяя его электроникой, пока я полностью не превращусь в Машину. И тогда вообще не о чем будет беспокоиться.

Хасегава усмехнулся.

А как определить момент превращения человека в машину? Или — прошу прощения, дедушка, — в вещь?

Дэниел опять покачал головой и смущенно развел руками.

— А сейчас я человек? Или вещь?

Йеясу наклонил голову и молча ждал.

— Думаю, что я все же человек, поскольку чувствую себя им. Я обладаю сознанием. Я личность. Не знаю… — он пожал плечами.

— Когито эрго сум.

— Это старинная японская пословица?

Йеясу покраснел.

— Я не хотел обидеть вас, дедушка.

— Нет, нет. Просто я становлюсь слишком чувствительным. У меня никогда не возникало мысли, что… — он пристально посмотрел в глаза Йеясу. — Давно она в таком состоянии?

— Вы имеете в виду мою мать?

— Конечно.

— Она хочет вернуться на Землю, в Бейкоку, и снова жить в Сан-Франциско.

— Она хочет? Откуда вы знаете? Она ведь… — он не договорил.

— Иногда она сознает, где находится. Когда я привез Яками на Хоккайдо, ее состояние было гораздо лучше. Тогда… это моя вина, дедушка.

Он низко опустил голову.

Дэниел ждал.

— Она тогда заводила речь о сеппуку. Поэтому мне нелегко обсуждать ваш возраст, дедушка. Она хотела умереть от своей руки, пока у нее еще сохранились силы.

Долгое время они молчали. Дэниел смотрел, как Йеясу опять наполнил сакэ свою чашку, поднял ее и принялся рассматривать прозрачное сверкающее содержимое. Затем Хасегава вылил горячее сакэ обратно в кувшин и поставил чашку на место.

— Я проявил слабость, дедушка, я уговорил ее не расставаться с жизнью. Конечно, я хотел, чтобы моя мать осталась со мной. А присутствие здесь леди Хасегава придало бы величие нашему дому. Но я оказался не прав. В своем эгоизме я удерживал ее до тех пор, пока она стала неспособной принять самостоятельное решение и совершить ритуальный обряд. Это моя вина. Вы сами все видели.

— Как вы здесь определяете время? — спросил Дэниел.

Йеясу удивленно посмотрел на него.

— Когда зайдет солнце?

— Уже скоро.

Дэниел поднялся.

— Прошу прощения, Йеясу. Я хотел бы пойти к себе в комнату.

— Конечно, дедушка, — Хасегава вскочил на ноги и поклонился. — Я не предполагал, что усталость…

— Нет, все в порядке, — ответил Дэниел, посмотрев на свои руки. — Я сам приятно удивлен — похоже, мое новое тело никогда не устанет.

— Разумеется, дедушка.

— Вовсе не «разумеется». Я не устал. По крайней мере, физически. Эти механизмы могут еще работать и работать. Они надежны и сильны. Мне иногда только нужно будет заходить в мастерскую для точной регулировки. Вроде старого автомобиля. Ха! Но здесь… — Дэниел коснулся рукой лба.

— Накапливается усталость?

— Нет, — покачал головой Дэниел.

— Тогда…

— Что-то такое, о чем я никогда раньше не слышал. Ройс встроила в мой мозг своего рода блок лечения сном.

— О-о, — выдохнул Йеясу и кивнул.

— Забавно, но можно провести аналогию с программированием. Если программа начинает давать сбои, то необходимо прервать ее выполнение, чтобы исправить ошибки. Уф! — он потряс головой. — Нет, не так. Когда вы проверяете новую программу…

Йеясу кивнул.

— Конечно, в ней могут быть ошибки, и они выявятся после запуска, особенно, если вы не пользуетесь стандартными процедурами.

Дэниел заметил странное выражение в глазах Йеясу. Точно такое же выражение он видел восемьдесят лет назад, когда программисты пытались рассказать о своей работе неспециалисту.

Он сымитировал вздох и извинился.

Через несколько, минут Дэниел растянулся на традиционной японской кровати между двумя мягкими стегаными одеялами, постеленными на свежее татами. Его комната была удобной, красивой, хотя и просто обставленной.

Он положил голову на вышитую подушку и закрыл глаза.

Он знал, что не сможет отключить органы чувств и погрузиться в пустоту, где будет бодрствовать только мысль. Кроме того, он знал, что это не принесет ему покоя й отдыха. Этот путь вел к галлюцинациям и отчаянию.